Мой меч взлетел в воздух. Уложив его обухом на плечо, я вздохнул, медленно подойдя к толпе. Тех, кого я связал, уже освободили, и все они стояли здесь же — даже тот парень, которому я переломал пальцы. Он готов был драться, пускай левой рукой, пускай превозмогая боль. Тяжелое чувство поднялось во мне, но лишь я был наполнен им. Мой меч тихо пропел:
— Я хочу их кровь.
И я понимал порыв богини, я был благодарен ей, что она не просила их души, не требовала от меня беспрекословного подчинения, выражая лишь сухое желание, не претендующее на то, чтобы быть услышанным. Но все же, у меня не было выбора, и все об этом знали — и те, кто стоял передо мной, и та, что стала моим клинком.
Я открыл рот, чтобы сказать хоть что-то, но слова замерли в моем горле. Вспомнив об убитом, вспомнив о том, что я сделал недавно в порыве злости, я сомкнул губы. Мой меч решительным взмахом соскочил с плеча.
Видимо, это и есть оно. Я потерял свою человечность. Я не имею права разговаривать с кем-то отсюда.
Тоскливо стало от этого тяжелого и гнетущего ощущения отчужденности, которую я должен был испытывать к обычным людям, почти похожим на то, кем я хотел бы быть.
— Никто не простит тебе происхождения, даже не мечтай, — Алиса, будто зная истинную мою кровь, говорила это с тихой злостью, и все же сухо, без желания обидеть.
Выдохнув, я закусил губу. Мне предстояло совершить убийство. И может, даже, уничтожить все, к чему я так хотел бы прикоснуться. Но действительно ли я сожалею об этом? Или это лишь мое сознание, которое все не может простить мне мою бесчеловечность? Ведь кто я на самом деле — вампир или приспешник креста? В итоге, ни то, ни другое. Но почему-то выбора мне никто не оставляет. Сначала меня выдернули из моего дома, забрали у меня все, к чему я привык, заточили под клеткой религии, вынудили принять Бога, веру в него и в людей… А затем злой случай грубо перемолол мои кости, превратив меня в нечто совершенно не похожее на человека. Мне некого в этом винить, и все же злость так просто не покинет мое сердце.
Но надо ли мне ее прогонять? Кем я стану, если в итоге, потратив множество сил, переборю самого себя, оставив эмоции позади? Я скорее поверю в то, что это сделает меня еще хуже, чем в то, что я смогу поверить во что-то кроме злости.
— Ты можешь не бояться, Джордан, я смогу помочь. Во мне достаточно сил.
— Я не боюсь, — прошептал я. — Но если умру — не вини меня.
Их руки ощетинились оружием и яростью, но я не должен этого опасаться. Мне никто не смог бы подарить того покоя, какой могли бы дать люди. Сожги меня, разруби на части, закопай живьем — лишь они будут по-настоящему милосердны к тому, что во мне поселилось. Мне не у кого искать утешения: ни демоны, ни боги не подадут мне кружку, наполненную ядом, который меня по-настоящему убьет, а не сделает жалким подобием былого.
Они ведь пробьют мне сердце?
Я окинул взглядом толпу. Кого же больше — оружия или людей?
Точно пробьют.
Прямо сейчас и прямо здесь, больше нет смысла гадать. Пока я не убил больше людей. Пока я не съел больше людей. Пока я еще хоть немного человек. Где-то внутри себя. Где-то…
Крик вырвался из самого моего нутра. Я закричал, надеясь, что это будет последнее, что я смогу сделать. Мои руки вскинули меч, будто сами по себе, будто так им сказал кто-то — Бог, но не я.
Я слышал звон Тласолтеотль, я слышал ее яростный стон, я чувствовал, как рукоять дрожит в моих ладонях, и я молился, чтобы лезвие никогда не опустилось.
Простишь ли ты меня, Боже?
Вилы входят в мою грудь. Но я чувствую, что до сердца они не достают. Насколько сильно оно спасает наши жизни?
Последний раз я смотрел на этих людей. Молятся ли они вместе со мной? Готовы ли они просить прощения у своего божества? Смогут ли они поверить в свою смерть перед тем, как Тласолтеотль вздрогнет от экстаза?
Мой крик оборвался. Тело содрогнулось. Меня сковало что-то, чего я не испытывал ранее.
Наслаждение.
Лезвие разбрызгало кровь. Крик вознесся к небесам. Я почувствовал, как лезвие топора входит в мое плечо.
— Поверить не могу! — кричит Тласолтеотль. — Я на пике, Джордан! Режь еще, пользуйся мной, давай же!..