— Твой ответ в общем-то правильный, но он немного не о том, — вяло усмехнулся я. — Отвечу. Грех — это все, что нарушает законы людей. Если петух оплодотворит свою сестру, это грехом считаться не будет, ведь это всего лишь птица. Но человек… он отличается от пернатых. Чем? Тем, что у нас есть законы, которые нарушать нельзя. Если мы это делаем, то мы совершаем грехи, за которые нас ждет кара. Понимаешь?
— Понимаю…
— А если человек делает что-то по принуждению? — спросил я. — Если он совершает преступление, не желая того? Это грех или нет?
Юноша замотал головой. Я усмехнулся и подпер кулаком подбородок. Изучая реакцию собеседника, я молчал, никак не давая понять, считаю ли ответ верным или наоборот.
— Я… Я думаю, что это не грех, ведь это принуждение… — тихо пробормотал юноша.
— Твой ответ, — начал я, выговаривая слова медленно, растягивая их, — не верен! — моя ладонь хлопнула об стол, и молодой преступник вздрогнул. Я продолжил, говоря уже тише. — Грех не имеет оправдания. Как бы ни был беден человек, воровство остается воровством; как бы ни был напуган, убийство есть убийство. Грех — это грех. Скажу честно: я вынужден питаться мясом людей. В противном случае меня ждет мучительная смерть, в тени которой я утрачу рассудок от боли и голода, — я выдохнул, сжимая переносицу. — Хочешь сказать, меня что-то отличает от тех, кто ест плоть людей для удовольствия? Ты дурак! Солдат не защищён от грехов, как и палач, как и любой другой. Потому что для людей всегда есть законы, и они недвижимы, неоспоримы. Душа человека разлагается под действием преступлений, совершаемых им. Это губительно для нас… В итоге, от таких, как я, не остается ничего людского. И мне нет прощения. Но… не беспокойся, ты хоть его тоже не заслуживаешь, но не должен быть наказан сильнее меня. Да, ты платишь деньги, чтобы получить ключ от женской комнаты и изнасиловать очередную несчастную, но этот грех не может отпечататься на душе сильнее, чем мой, вызванный необходимостью. И ты, и я вызываем лишь отвращение у тех, кто хранит свою человечность, — я замолчал, переводя дыхание. — Поэтому я не осуждаю тебя. Может, даже наоборот, понимаю. И знаешь, возможно, будь я на твоем месте, я был бы рад тому, что меня ждет. Ведь это угодно всему, что называется «человечеством». Людской религии, людям, всему людскому будет лишь лучше, если такой, как ты, умрет. Или такой, как я. Поэтому то, что я сделаю, оставит след на моей и без того грязной душе, но при этом сделает лучше всем людям. Ведь сколько невинных страдает от грешников? Больше, чем можно представить.
— Что со мной будет? — спросил юноша.
— Сначала мне придется убить тебя, — ответил я, наблюдая за лицом собеседника. — Потом я спущу кровь вон в ту ванну. Наконец, я разделаю твое тело, впоследствии съев его. Я не боюсь предстоящего. И ты не должен.
— Это шутка?.. — шокированный юноша замер, уткнувшись в меня взглядом. Мне было нелегко выдержать его, ведь он был полон обиды, недоверия и страха. Смачная смесь яда для моей души.
— Не совсем уместный вопрос в этой ситуации, — со вздохом сказал я, закидывая голову назад и поднимая дрожащую руку. — Я правда это сделаю. Но не потому, что ты насильник. Дело не в грехах, их невозможно отмыть смертью или чем-то еще. Мне придется кого-то съесть. Даже окажись я среди совершенно невинных людей, один из них пошел бы мне в пищу. Мне это неприятно, но, повторюсь, таков мой грех. Я не смогу его искупить, я не смогу избавиться от него так, будто его и не было. Он часть меня. Поэтому я ем твою плоть ради себя, не ради тебя или твоих поступков, какими бы они ни были.
— Тогда… — юноша запнулся. Я с интересом опустил взгляд от потолка и посмотрел на него. Он все еще молчал. А потом нерешительно продолжил. — Я могу попросить тебя об одолжении? Ведь это ничего?
— Если оно не сложное и я смогу его выполнить, то я сделаю это, — кивнул я.
— В этом городе живет моя сестра. Ты не мог бы отнести ей эти деньги? Дом напротив кузницы, если пройти налево от этого трактира, то увидишь. Второй этаж.
Я выпрямил спину, а затем наклонился к своей жертве. Взяв из его рук кошелек, я осмотрел его. Он был мне знаком. Еще днем принадлежавший Алисе, ночью он уже стал частью просьбы, которую мне придется выполнить. Усмехнувшись, я бросил кошелек на стол.
— Это все? Больше ничего не хочешь?
Юноша медленно покачал головой. В его взгляде сквозила пустота. Он слишком быстро принял свою приближающуюся смерть, он слишком легко поверил в неотвратимость судьбы. Я вздохнул и поднялся со стула. Ухватился за перебинтованную рукоять двуручного меча.
— Знаешь, я испытываю к тебе презрение. Не могу иначе. Но так же я не могу винить тебя за твои грехи, ведь сам я тоже ничтожен и презираем, — спокойно сказал я. — Поэтому правда жаль, что я вынужден делать это. Я спрошу еще раз, чтобы мне было легче. Ты уверен, что больше ничего не хочешь? — убедившись, что жертва покачала головой с уверенностью, я поднял клинок вверх. — Я позволю твоей душе уйти спокойно. Не беспокойся.