— Да. Седая, но без морщин. Кто она такая?
— Богиня. Языческая. Ее культ давно… — я хотел сказать «угас», но затем вспомнил, что Тласолтеотль была заточена ради поддержания Лесов. — Давно пожертвовал собой, чтобы сдержать барьер.
— Зачем она путешествует с тобой?
— Это наше дело. Могу только сказать, что ничего ужасного не планирую.
— Она выглядит очень мудрой.
Я некоторое время смотрел Яну в глаза. Можно было лишь догадываться, что рассказала или показала Тласолтеотль парню.
— Рад, что ты так считаешь, — сухо ответил я, опуская взгляд на траву.
Южанин ничего больше не сказал.
Вскоре вернулась Алиса. Мы разожгли костер. Ян насобирал себе немного грибов и пожарил их, а я просто сидел и смотрел то на пламя, то на кольцо, надетое на палец. Сестра заметила его, но ничего не сказала. Это порадовало: что я мог ей ответить? Вряд ли она с восторгом примет историю про ворона, принесшего украшение обратно.
Когда Алиса снова вступила в перепалку с Яном, я попробовал стянуть кольцо с пальца. Но серебро не поддавалось, как и в прошлый раз. Это наталкивало на мысль, что мне обеспечена еще одна ночь снов. И что-то мне подсказывало, что это снова будут кошмары…
Глава 30, Special Episode 2: Безымянный сын
Некрос стояла на эшафоте. Ее конечности привязали к столбам. У ног покоилась куча сена и веток, а на них — пара бревен и скромная глиняная чаша со святой водой. Красные волосы слиплись от крови, на коже остались рубиновые разводы, глаза блестели, и блеск этот не предвещал людям ничего хорошего. Солнце пряталось среди туч, будто чувствовало, что произойдет. А зевакам — все нипочем. Стоят, пялятся, шепчутся, толкаются; детки носятся промеж зловонных тел, выряженных в безвкусное тряпье.
— Именем Иисуса, демон, каешься ли ты в содеянном?
— Смотря в чем, — спокойно ответила Некрос; огонек в глазах не утих, а, казалось, разгорелся еще больше.
— Убийства, совращения, кража, грабеж, прелюбодеяние…
— Разве у меня есть супруг?.. — удивилась женщина, но священник продолжал, не обращая внимания.
— … чревоугодие, потворство…
— Как я могу не потворствовать? Я же демон.
— … и прочие грехи, совершенные назло церкви и законам ее! Каешься?
— Каюсь, — устало ответила Некрос.
— Именем Иисуса, готова ли ты к смерти своей?
— Ни капли.
— Тогда, именем Иисуса, мы казним тебя без готовности.
— Ты можешь перестать вплетать бородатого в это дело?.. — Некрос скривилась и повела плечами.
— Несите огонь!
Демоница на секунду прикрыла глаза. Толпа невыносимо шумела, кто-то кидал какую-то гниль, пачкая платье Некрос, заляпывая сапоги. Кто-то особенно злобный прорвался через стражу, оцепившую эшафот, и кинул камень. Он попал, но реакции от приговоренной не последовало. Та продолжала смотреть на клинок, воткнутый перед ней в доски эшафота, и думать о своем. Пока простолюдина стягивали с помоста, Некрос сконцентрировалась на струйке крови, текущей из рассеченного камнем виска. Теплая капля спускалась все ниже, пересекая щеку совсем рядом с губами, опускаясь до подбородка.
Палач коснулся факелом сена. Оно вспыхнуло мгновенно, языки огня перебросились на ветки, лизнули бревна, глиняную чашу со святой водой, коснулись сапог Некрос, но так и не удостоились внимания жертвы. Демоница вновь пристально смотрела на двуручный меч с рукоятью из редкого красного дерева. И хоть оценить драгоценность по достоинству могла лишь сама Некрос, у толпы оружие тоже вызывало некоторый интерес. Правда, в ином направлении. То и дело раздавались предложения сжечь меч вместе с демоном, а кто-то шептался и обсуждал возможность стащить клинок, чтобы продать его где-нибудь. В мелком городке хватало преступников и идиотов, но это не беспокоило ни Некрос, ни Церковь.
Огонь объял тело демоницы. Волосы затрещали, плоть зашипела. Раздался крик. От эшафота понесся смрадный запах горящего мяса. Смутные очертания тела давали всем понять — жертва извивается среди волн жара, невыносимого и жестокого. Толпа отвлеклась от меча, заревела, вскинула руки, воззвала к Богу, в глазах читалось неискоренимое счастье зверей. И лишь когда из пламени выпала тяжелая роба священника, обгоревшая, сохранившая на себе остатки огня, но вместе с тем — по-прежнему напоминавшая некогда цельное одеяние, люди отстранились от своей радости, как здоровый отстраняется от прокаженного. Взгляды метнулись в сторону, туда, где стоял выносивший приговор мужчина. Теперь там никого не было. Толпа замолчала, глядя на очертания тела. Угловатые, сухие — даже несмотря на огонь, всем стало ясно, что тело не женское.