— Терпения, дети мои, прошу успокоиться! У нас сегодня особый гость, такие нечасто сюда приходят. Демон! Иди сюда, ты откроешь наш пир.
Клетка отомкнулась, меня пропустили, вытолкнули вперед. Я крепче сжал ножны с мечом, с недоумением глядя на Мать. Она улыбнулась, протянула ко мне руку.
— Воспользуйся мечом. Достань его и сделай с нашим блюдом все, что захочешь.
Женщина извивалась, дергаясь у кого-то под кулаком. Ее держали за волосы, уверенно намотав их на кисть.
— Кто она?
— Это важно?
— Мне кажется, ее одной не хватит на вас всех.
— Дай мне меч, а сам осмотри ее лицо и тело. Поймешь, кто она такая, — Мать улыбнулась и мягко отобрала у меня ножны.
Я подошел ближе к жертве. Она дергалась, пытаясь вырваться, что-то кричала… скорее, мычала. Опустившись перед ней, я ухватил ее за подбородок. Женщина попробовала пнуть меня, я проигнорировал это. Ее лицо было частично скрыто прядями, но я уже успел заметить то, что вызвало жгучее желание выхватить меч. Не в голове, а где-то внутри. Кто-то во мне воспылал яростью.
Медленно убирая с лица пряди, я все больше осознавал.
Святоша.
Ее лоб, щеки, глаза, губы — они были заклеймлены. Крестная мать. Все ее тело было покрыто распятиями, от времени потускневшими. Некогда ожоги, теперь — рубцы, белоснежные, покрывающие кожу складками.
Дайте мне меч.
— Верни, — попросил я, протянув руку к Матери.
— Ты понял, кто она?
— Крестная.
— Мать вампиров принесла своим деткам мать креста! — и женщина расхохоталась, скалясь в потолок клыками.
Меч выскользнул из ножен. Святая задергалась еще сильнее.
— Не делай этого! — закричала она, увидев лезвие, направляющееся к ней.
Колья пробивают тело, прижимают к грубому полу телеги. А лезвие ножа радостно вырезает клеймо со лба.
— Отпусти ее, — приказал я вампиру, державшему в кулаке волосы. — Я сам разберусь с ней.
Один вид распятий заставляет меня пылать ненавистью. Но более того — в самих ее голубых глазах читается ненависть ко всему, что не принадлежит роду людскому и не готово склониться у подножия креста.
— Не смей! Инквизиторы вас найдут и уничтожат! — кричала крестная мать.
— Чтобы ты понимала, вопли на меня не действуют, — сказал я, подходя к женщине. — Я это сделаю. Медленно. Будешь дергаться — смерть станет болезненнее.
Клинок достаточно короткий?
Лезвие рубануло воздух, со свистом рассекло плоть. Та раскрылась, демонстрируя нежнейшие потоки крови. Рана была неглубокая — лишь чтобы раззадорить аппетит.
Я знал, чего стоит плоть этой женщины. А вампиры знали, чего стоит ее кровь.
Окунув кончик меча в рану, я преподнес капли крови ближайшему упырю на лезвии. Он жадно слизнул их.
— Где вы ее нашли? — поинтересовался я, глядя на недвижимое тело. Женщина молилась, не обращая внимания на кровоточащую рану.
— Это жена местного управителя. Святая жена — никакой кровати, никаких пиров. Лишь келья и молитвы. Но — в доме супруга. Ничего особенного.
Усмехнувшись, я замахнулся. Лезвие вошло глубже, резануло кость, но ладони молящейся не разомкнулись. Я мог бы решить, что это благодаря ее силе воли, но прекрасно видел, что ее конечности сковал страх, а не вера.
— Этот парень пойдет в рейд, — меня швырнули на пол, к подолу чьей-то юбки. Я поднял взгляд.
— Вот как? — женщина, лицо которой было покрыто свежими ожогами, опустилась и коснулась моих разорванных уголков рта. Ее палец раздвинул края свежей раны, заставив меня вскрикнуть. — Ну и уродец. Ладно, будь по-твоему.
В тот день меня заперли в тесной комнатушке, где лежали лишь черствые корки и пустые глиняные чашки, в которых вместо воды плескалась паутина и крысий помет.
Крестные матери не относились к Инквизиции. Они были прислужницами Бога. Почти высшим саном. Главными юбками Церкви. Не слишком ценная добыча, но плоть их была неоднократно освящена и сдобрена постами. Вряд ли это повлияло на ее вкус, но сам факт поднимал настроение.
Вампиры вокруг замерли в ожидании. А я резал руки, ноги, плечи, груди, наблюдая за стекающей на пол кровью и понимая: крестная все чувствует. От этого улыбка становилась все шире и все искреннее.
— Это их ребенок? — старуха посмотрела с высокомерием. Презрением.
Охотники, убившие мою семью, достали меня из-под кровати. Больше прятаться негде. Я висел над полом, чувствуя чужие пальцы на своем горле, и с надеждой смотрел на женщину. Желал милосердия, но меня обрекли на то, что было хуже смерти.
— Оставьте его в живых. Отправим инквизиторам, они что-нибудь придумают.