— Легким. Она служила в армии короля, забеременела от одного из солдат. На время ее освободили со службы, чтоб она могла выносить дитя. Прабабушка даже не вернулась к своим родителям. Родила, выкормила полгода, а потом заплатила какой-то женщине, чтоб она доставила ребенка к родне. А сама вернулась на службу в армию.
— И ей нормально было воевать, пока ее ребенок рос без нее?
— В их семье и без того хватало проблем. Как говорил дед, она просто не хотела возвращаться к родителям после какого-то скандала. Да и… не так уж долго она воевала. Деду семь лет исполнилось, когда они узнали о смерти Марии. На три года позже, чем она произошла. Такое — редкость. Обычно родня солдата либо сразу узнает, либо уже никогда. Но, видно, не так уж и интересовались судьбой моей прабабушки. Вот и запоздала новость.
— Черт с ними, с семьями… — буркнула я. — Слушаю и диву даюсь. Может, и хорошо, что у меня родителей нет — все как-то слишком запутанно. Уж извини. Давай еще выпьем.
— Не извиняйтесь, Алиса, — улыбка Михаила становилась все теплее. — Я и сам, как видите, в изгоя превратился. Так что нахожу в ваших словах некоторый резон.
Мы прошли третий круг. Я уже чувствовала, что огонек внутри начинает давить на мозги.
— И где же твоя мать сейчас? Она знает, кто ты такой?
— Да. Она в этом городе. Работала прачкой.
— Ого. Как это все… так сложилось?
— Разрушение Темнолесья застало меня в интересный период жизни, — рассмеялся Михаил. — Я полгода как вернулся в Холиврит, хотел мать проведать, едва нашел ее, а тут такое…
— Так вы увиделись?
— Да. Оказывается, она в числе твоих воинов. Не захотела становиться слабой плотью, решила, что лучше умрет с оружием в руках, чем от твоих головорезов.
— Мудрая женщина, — похвалила я. — Побольше бы таких было. А то, знаешь, больше всего ненавижу, когда прикрываются своей слабостью. Боятся даже попробовать. Предпочитают сидеть в стороне от пекла, молиться богам, чтобы их не коснулось. Наивность…
— Некоторым женщинам непривычно сражаться. Все же, их так воспитали.
— Значит, я — перевоспитаю. Из женщины тоже может быть воин. Ты должен это понимать — в конце концов, с такой прабабушкой…
— Уж я-то понимаю, не сомневайтесь, Алиса. Ваш пример и многих других…
— Это из-за указа все так у женщин, — объяснила я, и в голову вновь полезли слова Джордана. — Запрет на прием девушек в Инквизицию вышел пятьдесят лет назад. За это время девки уже привыкли быть слабачками и прикрываться своим полом. Раньше… Раньше в Холиврите все было иначе.
— Вы застали те времена?
— Да… — начала я, но запнулась. Джордан в голове говорил обратное. — Нет, не застала. Это просто сохранилось в истории как факт. И если сложить его с реальной жизнью, то становится ясно, почему девушки сейчас так слабы.
— Значит, вы любите сильных женщин? — Михаил с улыбкой смотрел на меня, и я поняла, что он подкалывает.
— Не только женщин. Люблю любого, кто хочет быть сильным. И любого, кто может быть им. Сила — вот, что ценит этот мир. И ему неважно, откуда ты ее возьмешь.
— Давайте выпьем.
— Вздрогнем.
Четвертый круг превратил огонек внутри в небольшой костер. На нем можно было зажарить форель, но вряд ли удобно было бы жарить курицу. Черт, вот это бред…
— Алиса. У вас есть кто-то? — спросил Михаил.
— Думала, ты уже не спросишь… — рассмеялась я. — Как думаешь, нужен был бы мне адъютант, если бы у меня был кто-то?
— Тоже верно…
Я проследила за ухмылкой тонких губ. Мой собутыльник задумчиво вертел стакан в пальцах, глядя на него так, будто он мог хоть о чем-то поведать.
— Своим ответом я дала добро, если ты еще не понял… — подсказала я и со смехом встретила удивленный взгляд Михаила.
— А… ну… нет, я понял, просто…
— Ну что простого, что? Будь все просто, ты бы сам начал действовать. Целуй уже, любовничек.
И он поцеловал. Не так уж и робко. Его рука скользнула по моей талии — и это вовсе никак не вязалось с тем, что он все еще ко мне на «вы» и с почтением. Поэтому, как только мы оторвались друг от друга, переводя дух, я продолжила воспитывать Михаила:
— Если мы наедине, тебе стоит обращаться ко мне на «ты» и попроще. А то ведешь себя как рыцарь, а это уместно только на балу или маскараде.
Его движения стали более грубыми. Он смял рубаху на моем теле в порыве страсти. Затем, возможно, по собственной привычке, попытался взять меня за ладонь, скользнув рукой по предплечью. Пальцы Михаила наткнулись на лезвие, и он оторвался от моих губ, ойкнув от неожиданности.