Вспоров обе руки, я прижал раны к двум последним печатям. Закрыв глаза, сконцентрировался на снегу вокруг себя. Среди него есть жизнь, среди него есть смерть. Я должен попасть по ней. Открыв рот, я начал с медленного вдоха. Представлял, как призраки скользят в сугробах, прячась от меня и упиваясь жаждой крови. Когда в легких не осталось места, я позволил себе закричать во все горло, до хрипа:
— Ингайт!!! Сожги эту мразь!..
Невероятный жар взвился вокруг меня и объял тело. Я задохнулся раскаленным воздухом. Руки взяла судорога. Она пробежалась по мне, заставляя скорчиться возле рун. Я не позволял им угаснуть, продолжая отдавать силы в печати. Дышать было невозможно, но сердце грифона этого и не требовало. Оно, окруженное защитой из плоти и кости, исправно стучало, оберегая меня.
Я не знаю, сколько времени все вокруг пылало. Слышал крики, стоны и вопли… Я и сам орал во все горло. От боли и от огромного потока Силы, идущей через руки в руны. Я остановился лишь тогда, когда все стихло. Все, кроме треска пламени. Тогда я позволил и ему уняться. А себе — открыть глаза.
Рукава моей одежды были напрочь сожжены. А предплечья, покрытые ожогами, трусились. Я посмотрел на проступившие сквозь искалеченную кожу вены, которые, казалось, вот-вот лопнут или разорвут кожу.
Кое-как поднявшись, я с удивлением отметил — на ногах стоять все еще могу. Подняв взгляд, осмотрелся. Карета стояла в полном порядке, и Валькирия выглядела здоровой, но вокруг нас на множество метров была выжженная земля. На которой кое-где корчились обугленные нити душ. Присвистнув, я беззвучно рассмеялся. Голова кружилась, и это несмотря на то, что она давно уже не была главной в моем теле. Сердце не могло обрубить чувство безграничной усталости, которое пробуждало судороги, немоту и… кашель. Он раздирал мою грудь изнутри, но никак не мог вырваться. Я, задыхаясь воздухом, кое-как добрался до кареты, едва не забыв свой меч. Вскарабкавшись на козлы, успел тронуть поводья, перед тем как уснуть. И с облегчением обмяк.
Холод еще долго не потревожит меня.
***
Мне ничего не снилось. Впервые за столько времени. И очнулся я бодрым, веселым и — погруженным во тьму.
— Вот черт, — криво улыбнулся я, приподнимаясь в кромешном мраке. — Похоже, кое-кто все-таки засунул меня к себе в задницу. Не везет…
Рядом со мной кто-то был, я чувствовал, поэтому дурачился. Легко проведя рукой по ближайшему пространству, я нащупал бархат и понял: карета. Нащупав по памяти рычажок лампы, я удовлетворенно кивнул зажегшемуся голубому огоньку. Вампириха сидела в углу, сжимая ножны с инквизиторским мечом. Так, будто это был ребенок. Она раскачивалась и что-то без остановки шептала. Вслушавшись, я понял, что повторяется всего одно слово: «Рука».
Собираясь протереть лицо, чтобы сбросить с себя остатки вялости, я невольно вскрикнул:
— Моя рука!
Она вся, от кончиков пальцев до предплечья, была покрыта шрамами от ожогов. С другой дела обстояли получше, но не намного. Вспомнив события, после которых я отключился, мне оставалось лишь скривиться и принять новое уродство на своем теле. «Надеюсь, эти твари до конца сгорели и больше не вернутся. Вряд ли мне будут к лицу новые рубцы».
Валькирия сидела в противоположном от меня углу, растирая ладони, но — не открывая глаз.
— Эй, красавица! — позвал я, пытаясь обратить на себя внимание, которым меня почему-то обделяли. — Не могла бы ты подсказать время?
— Сейчас день, — сухо ответила Валькирия.
— Большое спасибо, — вздохнул я, откидываясь обратно на импровизированную лежанку — на самом деле, сидение. — Значит, торчать здесь придется долго. А не подскажешь, кто из вас, двоих, вытащил из моего кармана ключ от кареты? Мы ведь заперты?
Хотя вопрос, конечно же, был риторическим. Блонда покрылась румянцем и плотнее сжала веки. Ее губы едва слышно шепнули:
— Я.
— Большо-о-ое спаси-и-ибо, — нараспев растянул я, укладывая предплечье на лицо и прикрывая им глаза. — Хотя, все же лучше, чем мерзнуть на холоде.
— Ты убил своих друзей.
— А? — я приподнялся, вперив взгляд в Валькирию. — Что ты сказала?
— Они ведь были твоими друзьями. Я слышала это, когда они кричали в огне.
— Хм. Может, и были. Тебе-то какое дело?
— Не понимаю, как можно было так поступить.
Я вздохнул и снова лег, уперев взгляд в потолок. А вампириха без конца шептала: «Рука, рука, рука». Меня задели слова Валькирии. Главным образом потому, что она совершенно ничего не понимает ни в моей жизни, ни в чьей-либо еще. Для нее, может, слова «человек» и «друг» — синонимы слова «неприкосновенный». Она вовсе не понимает, насколько это широкие понятия. Я мог бы назвать себя другом Ливера. Но не того призрака, который пришел разорвать мое тело. И даже если это был мой друг — он явно выбрал не лучший способ приветствия.