— Я не хочу это вспоминать… — прошептал я, ни к кому конкретно не обращаясь. Прислушавшись к тишине леса, я продолжил. — Я забыл и я не вспомню.
Деревья ответили мне молчаливым согласием. Но я все еще был среди них.
— Это лишнее. Мне нельзя это все слышать. Я не должен быть в прошлом.
Ветер тихо зашелестел листьями.
— И нельзя меня заставлять вспоминать. Я… должен забыть об этом.
— Их убили, — прошептал лес.
— Что?..
— Их зарезали. Их тела изуродовали.
— Нет…
— Твою мать изнасиловало четверо людей.
— Заткнись! — я закрыл уши ладонями.
Но голос все продолжал. Он звучал не из леса, он звучал в моей голове. Я все-таки помнил рассказ воспитательницы…
— А потом они привязали твоего отца к лошади…
— Я не хочу слышать! Пожалуйста, хватит! — закричал я.
— Они накинули ему петлю на шею, а конец привязали к седлу…
— Пожалуйста…
— Всадник взял твою мать за волосы и заставил бежать вместе с конем.
Я сцепил зубы и зажмурился, изо всех сил зажимая уши. «Нет, не помни об этом, забудь, забудь обо всем, этого не было, ты ничего не слышишь», — говорил я сам себе, пытаясь заглушить голос Марии в голове.
— Когда она не смогла больше бежать, ей пришлось повиснуть на волосах, ее ноги сбивались в кровь, пока твой отец глотал пыль вперемешку с камнями.
— Хватит! Я помню это, перестань! — взмолился я, пытаясь отвлечься, хоть на что-нибудь: на дерево, на небо, но везде я видел лицо Марии.
Она любила рассказывать мне об этом.
— И ты это заслужил…
Она не грустила, когда вспоминала эту историю. Наоборот, ей было весело.
— Потому что ты — мелкий засранец.
Она обожала вспоминать о моих родителях. Потому что…
— Ты мелкий отпрыск, мы все ненавидим тебя.
Мои родители…
— Сучий вампирский сын, — прошипела Мария в самое мое лицо. — И ты снова неправильно нарисовал распятие, ублюдок.
Я упал на землю, утыкаясь в листву. Шепот Марии, ее ядовитый голос звенел в моей голове, и я не мог от него избавиться. Внутри меня все рвало, сердце резало болью и страхом. Я не мог освободиться от этих воспоминаний, я не мог избавиться от чувства безысходного одиночества.
Снова и снова я просил их, этих проклятых людей, рассказывать мне о родителях. И они рассказывали, а я слушал, слушал и хорошенько запоминал, чтобы когда-нибудь отомстить им всем.
— Я ненавижу вас…
Я ревел, хоть и старался сдержать слезы. Я грыз губы, впивался пальцами в лицо, но уже было поздно. Я вспоминал каждый день в приюте, каждую секунду рядом с воспитателями. Я не мог пить кровь, у меня не было клыков, но все знали и помнили, что я ребенок вампиров.
— Ненавижу… умрите… — шептал я, истерично набирая воздух в легкие.
Но я забыл. Стал инквизитором и забыл о том, кто я и что хотел сделать.
Я не вампир…
Я хотел быть инквизитором и защищать людей, чтобы забыть о своем настоящем прошлом. И я закрывал глаза на очевидное. Я пытался не замечать правды.
Я боюсь ненависти.
Так удобно притворяться человеком, когда тебе не надо пить кровь и убивать… так удобно, так удобно…
Хотя меня тошнило от этого.
Я почти не помнил родителей. Но я кристально чисто знал то, как они умерли. И этого хватило, чтобы понять, насколько жестоки люди.
Они монстры.
— Все… — пробормотал я, вытирая лицо. — Я вспомнил. Достаточно.
— Знаешь, — сказала Мария, с задумчивой улыбкой глядя на меня. — Единственное, что нормального было в твоем дерьмовом папеньке… хоть он и умер как жалкая крыса, он старался честно работать. Но… дирижером он был бездарным, ха-ха-ха!
— Иди к черту… — прошептал я, поднимаясь на ноги.
Маленький Джордан поднял взгляд на меня, оставив рисунок распятия незаконченным. Я посмотрел в глаза самому себе.
— Держись… — сказал ему я, хотя в этом и не было смысла.
И я вновь там, откуда и пришел. Сырая и затхлая пещера. Посмотрев на оставшиеся яйца, я медленно покачал головой и улыбнулся:
— Иронично, что такие воспоминания хранятся в подобном месте…
Мой сапог опустился на светящуюся кладку.
Разноцветная пыль поднялась от раздавленных яиц, взлетая к своду пещеры. Оседая на сталактитах, она смешивалась и с влагой, и с грязью, тускнея и теряясь. Этим картинам уже не суждено вызреть.
— Решил не вспоминать все остальное? — голос девчонки раздался быстрее, чем я понял, что снова нахожусь в том доме, из которого ушел, казалось, давным-давно.
— А это разве воспоминания? Скорее, раздражающие сценки.
— Считаешь меня глупым сценаристом, а увиденное — наивными пьесами?