В моем кармане вновь начинает вибрировать телефон, и я прекрасно понимаю, кто это, но специально не беру трубку.
На этот раз я разберусь сама.
– Какая у нее палата? – спрашивает отец.
– Двести седьмая, по-моему, точно не помню, второй этаж.
Мы останавливаемся возле больницы, и Джон замирает в раздумьях, разглядывая кирпичное здание. Его брови сдвигаются, а на лице появляется сосредоточенность. Он барабанит пальцами по рулю и в конце концов глубоко вздыхает.
– Эми, оставайся в машине.
Отец выходит, прежде чем я успеваю возразить.
Мне удается незаметно приоткрыть дверь, чтобы она не захлопнулась автоматически, так как ключи Джон забрал с собой.
Его фигура скрывается за оградой. Быстрой походкой он обходит здание и исчезает из виду. Пару секунд я сижу в растерянности, достаю телефон и вижу шесть пропущенных от Адама.
Ты и так слишком много натворил, любимый.
Отключаю громкость и иду в больницу. Не знаю, что мне делать, но в машине находиться нет смысла. Я слишком долго бездействовала, сидела, сложа руки, когда моя мама гнила в стенах психбольницы.
Ненавижу себя!
Двери лечебницы открываются с еле слышным скрипом. Десятки голосов душевнобольных, их возгласы и пение врываются вихрем в мое сознание, и тело сковывает судорогой от неприятных воспоминаний. Я на цыпочках захожу внутрь и оглядываюсь по сторонам.
– Вам чем-нибудь помочь? – интересуется девушка за приемной стойкой.
Я вспоминаю нашу последнюю встречу. Той ночью, когда Кинг привел меня к маме, именно эта медсестра пропустила нас без разрешения директора больницы.
Возможно, она поможет мне и сейчас.
– Вы, наверное, меня не помните. Я приходила к вам не так давно с одним парнем. Он высокий… с татуировками.
Девушка щурится, разглядывая меня с ног до головы, а потом меняется в лице.
– Тише, – шикает она, – никто не должен об этом узнать! – Она стремительно приближается ко мне, говоря почти шепотом: – Меня уволят, если узнают, что по ночам приходят посетители.
– Пропустите меня к Сарре Грин.
Девушка лишь качает головой, заправляя белокурую прядь за ухо. Ее взгляд не перестает блуждать по коридорам, в голубых глазах читаются волнение и страх.
– Сегодня вообще никого не пускают. Мистер Флинн лично приказал: никаких прогулок больным и посещений. Говорят, эпидемия.
– Послушайте, – читаю имя на бейджике, – Рейчел, я никому ничего не скажу, но мне нужно убедиться, что с ней все в порядке, я на пару минут.
Она цокает, а я шарю по карманам, нахожу всего-то двадцатку и поспешно протягиваю их медсестре.
Девушка купюру не принимает.
– Пожалуйста, – я решительно вкладываю деньги ей в ладонь, – это очень важно!
Во взгляде Рейчел читается борьба противоречий. Кажется, она не знает, как поступить, и мешкает пару секунд, потом отдает купюру. Голубые глаза указывают на лестницу, ведущую на второй этаж.
– Я спрошу у врача в ординаторской. – Слово «ординаторская» она выделяет интонацией, и я прекрасно понимаю, что это значит – зеленый свет.
Девушка скрывается в коридоре, а я пулей взлетаю по лестнице, преодолевая ступеньки, и несусь к заветной палате. Моя самая большая глупость – доверие собственным эмоциям. Затуманенный мыслями о маме разум перестает воспринимать реальность: я даже не замечаю, что коридоры больницы подозрительно пусты, что, пока я бежала наверх, я не встретила ни одного санитара, что Рейчел слишком быстро согласилась мне помочь.
Тревога уходит на второй план, когда я с необъяснимым трепетом дергаю за ручку заветной двери. Самое главное – увидеть ее глаза, остальное неважно! Но когда я прохожу в палату, внутри подозрительно тихо. Одинокие, аккуратно застеленные кровати. Прикроватные ящики пусты. В комнате нет ни единой вещи, которая принадлежала бы моей маме, ни намека на то, что в ней кто-то живет.
Собирая по крупицам каждую незамеченную деталь, я постепенно чувствую, как по спине бежит холодок, а сердце начинает стучать с бешеным ритмом. В голове складывается пазл происходящего, и ноги подкашиваются.
– Здравствуй, Эмилия Грин, – слышу хрипловатый, знакомый баритон и понимаю, что влипла.
Ступни прирастают к полу. Я забываю, как дышать, испытывая такой родной страх перед безумием.
– Здравствуй, Питер. – В моем голосе слышится дрожь, и мне с трудом удается обернуться.
Мужчина стоит в дверях, убрав руки за спину, и приветливо улыбается, разглядывая меня с ног до головы. Делает шаг вперед и достает пистолет. У его глаз собираются морщинки, улыбка становится шире, и его разбирает смех.