- Я так тебя… - низким, бархатным, родным.
"Индиго"
Когда я открыла глаза, Тагар стоял около камина, подкидывая в него свежеспиленные дрова, неспешно разжимая пальцы и задумчиво наблюдая за тем, как тонкие, полупрозрачные языки пламени томно пожирают моментально чернеющую в их объятиях древесину. Тени цвета оранжевого марса блуждали по матовой загорелой коже, и рубиновые демоны плясали в широко распахнутых глазах.
- Что... Что ты делаешь! - я резко вскочила на кровати, заставляя Тагара заметно вздрогнуть от неожиданности и обернуться.
- Ох, - его спина напряглась от поспешного движения, - не надо меня так пугать, - мужчина демонстративно громко выдохнул и снова отвернулся к полыхавшему в печи огню. Его волосы были собраны в небрежный высокий хвост, из которого непослушные кольца чёрных как смоль прядей выбивались, обрамляя похудевшее лицо бледно-кофейного оттенка.
Скулы выступали упрямее, отчего стал заметен невиданный мною ранее шрам под левым глазом, нос казался точёнее; а живописные губы потеряли свой привычный притягательный тёмно-вишнёвый цвет. Под сведёнными лопатками, помимо вытатуированных мифических зверей, отблески камина отражали шрамы с рваными краями, вся его спина была покрыта шрамами, закрываемыми татуировками, которые спускались на левую руку и правое плечо. На шее несколько родинок, на груди пятна от заживающих синяков, синяки на запястьях, видимо от поводьев, ссадины на пальцах и стёртые в кровавые мозоли стопы.
- Боже, почему ты не в постели? - я только тихо вздохнула, активно растирая лицо руками. Тут я подумала, что, наверное, выгляжу удручающе, после целой беспокойной ночи. Рука потянулась к взлохмаченным волосам, к спутанной чёлке, к чуть припухшим от вчерашнего плача глазам, а голос мой слегка хрипел после крика.
Тагар обернулся и натянуто улыбнулся. Да, выглядела я смешно и жалко.
- Мне уже лучше, не беспокойся, - он отряхнул руки и, хромая, подошёл к окну, разглядывая статичный зимний пейзаж.
- Но прошла ведь всего одна ночь…
- Зарина - хороший целитель, - цыган неотрывно глядел в окно, будто бы там, за горизонтом, было нечто большее, чем ровное синее небо, - дальше я справлюсь сам, - и он снова улыбнулся.
Я понимающе закивала головой. Он умел лечить себя сам. В традициях древних народов, которые корнями уходили к ещё более древним, всегда присутствовало знание о том, как человек может лечить себя сам. Предки были способны излечивать почти любую свою болезнь, мгновенно. Я много читала об этом, но не то, чтобы не верила или не решалась попробовать, скорее - я пока ещё не достигла тех высот духовного развития, чтобы мои попытки увенчивались успехом.
Тагар распахнул расшатанную, чуть потрескавшуюся форточку, впуская в комнату клубы белёсого морозного пара; он стоял так несколько минут - оголённый и задумчивый, после чего хмыкнул и безвкусно закрыл её. Он был не в настроении. Накинул свою тёплую меховую куртку, кое-как влез в ботинки и вышел за дверь, даже и словом не обмолвившись о вчерашней ночи.
Я поймала себя за жеванием губы и накручиванием и без того спутанных волос на шершавый палец. Кожа на руках слезала, кожа на лице шелушилась. У Тагара было также: обмороженные красные руки и покрытые трещинами губы, сожжённые морозом щеки. Его это не портило, меня - да. Я забрела в банную, подкинула в печь поленьев, ожидая пока баня прогреется. Грязное старое зеркало встретило худшей версией меня. Я приподняла футболку, неспешно стянула её. Я никогда не была ни полной, ни худой, скорее стройной, но мягкой. У меня были стройные длинные ноги, аппетитная округлая попа, бёдра неидеальной наружности, мягкий, чуть торчащий животик; когда я делала вдох, расширялась моя грудная клетка и видны были рёбра и острые ключицы, худые руки с тонкими запястьями и особо не выделяющаяся грудь. Тем не менее, хоть я и не была идеальной или модельной внешности, но создавала впечатление девушки хрупкой. «Только не в голом виде», - с досадой произнесла я мысленно и раскрыла тяжёлую деревянную дверь, вплывая в облако пахнувшего лесными травами пара, чтобы смыть с себя печали и страхи вчерашнего дня.
Чувствуя себя лучше после бани и даже чуточку веселее, я снова влезла в уютные вещи хозяина дома, напялила высохшие за ночь шерстяные носки и отправилась на кухню, чтобы поставить чайник. Залив воды из ведра, я зажгла спичкой газовую плиту и поставила маленький сиреневый чайничек на огонь. Прямо за окном начинался лес, и мои глаза задумчиво всматривалась в его глубокие, переливчатые тёмно-изумрудные цвета.
Не стоило мне вчера произносить этих слов. Не знаю, что так расстроило или разозлило Тагара, но он был холоден также, как и облачённые в белые монашеские рясы пики Кавказских гор, заставлявшие меня чувствовать себя столь крошечным и столь уязвимым мотыльком в огне лона Природы. Возможно, по пути его поймала в свои сети Снежная Королева, и теперь в его сердце стыл не таявший осколок льда?
Я пила чай в тишине, наслаждаясь насыщенным приятным ароматом трав и нежным вкусом закристаллизовавшегося цветочного мёда. Просидев в доме до полудня, и поняв, что Тагар так и не вернётся, я ощутила тоску от пребывания в одиночестве, терзаемая мыслями о каждом своём шаге и слове. Наспех одевшись, я вышла на мороз. Там меня встречал Бай, резвившийся со своим большим мохнатым другом в густом выпавшем снежку. Вместе они носились по снежному полю, вздымая в воздух целые облака остроконечных снежинок. Улыбка. Вот они - истинные духи-хранители гор, суровые как воины и игривые, как дети.
Бай заметил меня и всей своей тушей бросился здороваться; на его загривке по-прежнему красовалось серебряное кольцо Тагара. Мы смотрели друг другу в глаза, и я чувствовала облегчение при взгляде на этого понимающего мехового красавца.
В доме Зарины царила тишина, не считая того, что кто-то кряхтел наверху. С лестницы выглянула хорошенькая черноволосая головка Таты.
- О, Тамара, привет, поможешь мне с коробками! - особо не интересуясь моим желанием или его отсутствием.
Я стянула ботинки, отмечая, что в комнате сильно пахнет сожжённым кофе.
- Ты решила съехать? - добродушно поинтересовалась я, оставляя без внимания её нагловатый тон.
- Нет, я освобождаю место для детской кроватки.
- Уже? - Я удивленно уставилась на её небольшой живот, — на каком ты месяце?
- На восьмом, - постным голосом призналась она, разводя руками, мол «не знаю, почему этого особо не видно».
- Может тебе лучше не таскать коробки одной? - Я фыркнула, следуя за ней по скрипучей деревянной лестнице, - позвать кого-то из мужчин?
- Они все ушли в лес за дровами, а мне надо сейчас, - Тата надула губки, и мне хотелось закатить глаза. Ох уж эти беременные!
Я хоть и знала, что тяжести мне поднимать нельзя, потому что швы на руках могут разойтись, не могла отказать Тате, которая почему-то задумала на восьмом месяце беременности таскать коробки, пока в ауле не было ни единого мужчины. Нет, я не была доброй, это вообще ошибочно сказать, что я была доброй по отношению к Тате, но я не могла не помочь ей. Я, в какой-то мере, чувствовала свою вину перед ней за всё, что случилось со мной, за всё, что произошло между мной и Тагаром. Уверена, её вина по ночам не терзала.