- Послушайте, - я взволнованно перебила ее, - всё было не так!
- Я знаю-знаю, - разувшись, Зарина прошла на кухню, цокая языком на выброшенные в пакет осколки, - Тата мне все рассказала.
Я только развела руками, спорить было бесполезно; с пальцев снова капала кровь, она просачивалась сквозь промокшие бинты и пачкала пол. Конечно, Зарина беспрекословно верит своей дочери, я бы тоже верила. Я вышла во двор, опуская руку в снежный сугроб. Как хорошо. Снег действовал, словно настоящая заморозка, и боль больше не била в голову с такой страшной, давящей силой.
Я глубоко дышала. Я устала. За те месяцы, что я была здесь, я невероятно устала душой. Мне нужен был дом, я больше не могла терпеть эти американские горки. От боли я ощущала себя словно бы обнажённой на морозе, рука неистово горела, я не желала ничего слышать. Что ещё придумает Тата? Я и без неё прекрасно знаю финал своего романа. И кроме болезненной раны воспоминаний и разорванного сердца, будет ли там что-то ещё?
В каменном домике, где вечно горел камин, я встретила молчаливого Тагара, который пребывал в своей угрюмой, задумчивой медитации молчания и не желал разговаривать со мной. Он лишь поднял глаза и бесслышно занялся своим делом (он что-то плёл из соломы).
Сосуд терпения переполнился. Я бросилась на второй этаж. Моя куртка с телефоном, документами и деньгами. Я схватила её, накинула на себя, в карманы засунула туалетную бумагу, чтобы обмотать свою кровоточащую руку. Надела ботинки, попутно ловя на себе удивлённый взгляд Тагара.
- Куда ты?
- Домой, с меня достаточно, я ухожу домой!
К черту всё! К черту Омало и его сумасшедших горцев. Я хочу в цивилизацию, к родным, в свои тесные старые пятиэтажки, хочу на загруженную Тверскую, на многолюдный Арбат, я хочу в переполненное метро, хочу выпить Рождественского шоколада в кофейне; хочу за компьютер на работе, стучать здоровыми пальцами по клавиатуре, хочу электричество и свет; сидеть в интернете и читать электронные книги; я хочу выпить чай из пакетика, заварить воду в электрическом чайнике, я хочу влюбиться в нормального русского мужчину. Я хочу домой! Прочь, пока боль в моем теле ещё может заглушать боль в моей душе. Я правда влюбилась, я хочу принадлежать тебе, я хочу быть единственной в твоем сердце, но ты ветер, ветер...
Я почти бежала по глубоким сугробам. Меня не страшила зима. К черту всё! Я так устала от переполнявших меня чувств и от боли, от вечного ощущения, что я здесь лишняя, от того, что я не принадлежала этим горам, и горы меня не принимали. Мне было до глупого противно оставаться в Омало еще хоть на миг. Хотелось бежать, бежать прочь так далеко, как я только смогу и неважно, что встретится мне на пути, сейчас я не боялась даже самой смерти. Возможно, мне просто стоит зарыться в сугроб и умереть от холода?
Неожиданно я потеряла баланс и… взвила в воздух. Взвизгнув, я начала причитать и вырываться.
- Не вздумай попасть по ноге. - Этот. Голос. Мгновенно приводивший меня в чувство.
Просто пришёл и унёс. Без лишних вопросов и разбирательств, без выяснений отношений, без криков. Я была так поражена, что сразу же замолчала и молча висела на мужском плече, безо всяких мыслей вглядываясь в кровавые капли, которые падали с моих пальцев и растворялись в густом, словно бы сваренном на огне, снегу. Тагар занёс меня в дом и бросил на кровать прямо в мокрой одежде, отчего я начала пыхтеть и фыркать. Сам он отправился на кухню, из-за чего я совершила ещё одну попытку прорваться к двери и… была схвачена за шиворот у самого порога.
- Снимай куртку, - кинул он мне строго, - и ботинки.
Такого разозлённого Тагара я ещё не встречала. Я даже притихла, признавая в нём главенство и силу. Мужчина подтолкнул меня к кровати и сел рядом, рассматривая мою закутанную шарфом руку.
- Что ты делала рукой?
- Таскала коробки. С сервизом, - ядовито ответила я, не желая идти на компромисс.
- Зачем?
Я героически молчала, поджимая губы и ведя себя, словно обиженный ребёнок. На кого и за что я была обижена - не понятно.
- Тамара, у тебя разошлись два шва на руке, зачем ты таскала чёртовы коробки! — мне хотелось скукожиться под его гневным голосом, а от этого звонкого крика и вовсе исчезнуь под мерный треск вечно умиротворённых поленьев.
- Потому что сам таскай коробки своей беременной! - я выдернула руку, заново замотала шарф и пулей бросилась к лестнице на второй этаж. Столько, сколько я плакала здесь, я не плакала за всю свою жизнь. Каждое слово и каждый жест, каждый тон больно впивались мне в сердце, выливаясь рекой слёз. Я была невероятно ранимой, и, если бы у меня были колючки, как у ёжа, я бы выпускала их каждый раз, когда кто-то хотел ткнуть в меня пальцем, я бы скручивалась в комочек, как маленький ёжик и ждала, пока все оставят меня в покое.
Я обещала себе не плакать больше, никогда не плакать больше в этом холодном горном ауле, найти в себе силы продержаться здесь до лета и больше ни за что в жизни не вспоминать о месяцах, проведенных в этой снежной тюрьме. В то же время моё сердце, в которое я позволила себе впустить этого невероятного мужчину, болело. Можно ли раствориться в недрах этой комнаты, чтобы больше не знать тоски, которая заставляла мои слёзы снова и снова катиться по щекам.
На втором этаже было тепло и темно. Ставни были закрыты, и в комнате царил полумрак. Я забилась в угол, свернулась в комочек и так и сидела. Жалея себя, я выплакала все глаза, и плакала, и плакала так отчаянно, не скрывая своих всхлипов, пока не заснула прямо там, в углу, прижав колени к груди, не в состоянии думать ни о чём. Я так устала, так устала.
***
Я проснулась, когда малиновые лучи заката уже тронули отчуждённым поцелуем вершины вечноснежных гор; голова гудела от выплаканных слёз. Я открывала и закрывала глаза несколько раз, пока не подняла веки совсем, сонно рассматривая обстановку вокруг. Обнаружила себя я на кровати на первом этаже, в полутьме мягко горел камин, освещая набросанные в центре комнаты предметы. Мне снова хотелось спать. Я пошевелила руками и ногами, правым запястьем было совсем трудно двигать. Я достала ладонь из-под одеяла. Аккуратно забинтованная, она была обложена какими-то защищающими тканями, которые снова были перемотаны эластичным бинтом. Приподнявшись на кровати, я опять рухнула не неё, лениво потягиваясь. С ужасом я вспоминала вчерашнюю себя. Больше не было ни обиды, ни злости, больше не было ничего. Тамара чувствовала себя абсолютно пустой, выветренной, высушенной, как старое деревце, что годами существует в недрах песков пустыни, иссушиваемое ветрами и немыслимой жарой. Мне не хотелось смотреть в глаза Тагару, не хотелось смотреть и в свои глаза. Я была уставшей, ослабленной, духовно разбитой, ничего не хотела и ни о чем не мечтала.
Здесь итак слишком холодно, ещё большего холода я просто не вынесу. Я не шла за Тагаром, я не шла прочь, мне хотелось спрятаться, чтобы он искал меня, нашёл меня. Но так бывает только в сказках, в реальности, обычно, всё наоборот. Я с благодарностью прижимала свою перебинтованную руку к груди, рука не болела, и, честно говоря, не было желания вдаваться в подробности.
Скрипнула дверь и в тёплый, прогретый камином воздух, ворвался морозный ветер зимы, я встретилась с Тагаром взглядами и, вместо того, чтобы начать разговор первой, как взрослый человек, быстро юркнула под одеяло, накрываясь им с головой. Я ждала, что Тагар обратится ко мне, но он молчал, только шуршал чем-то и томил своей тишиной. В конце концов все шумы стихли. В полнейшем безмолвии я слышала стук горячего сердца и слишком шумное дыхание самой себя.