На мое плечо опустилась тёплая ладонь. Я вздрогнула и покрылась мурашками.
- Она хотела привлечь к себе внимание, - мягко сказал он, - я поговорил с Зариной, она извиняется за то, что поняла всё превратно. А Тате просто нужно внимание.
- Твоё внимание, - едва слышимым полушёпотом.
- Этого я ей дать не могу, - я надеялась, что Тагар искренен в своих словах, потому что его откровенные признания значили для меня целый мир.
- Мне тоже нужно, - еле слышно пробурчала я из-под одеяла.
- Постой-ка, - его настроение заметно улучшилось, - уж не ревнуешь ли ты?
Я передернула плечами, как будто бы пытаясь скинуть его руку.
- Какой смысл ревновать человека, у которого скоро родится ребенок от другой женщины, - едко произнесла я, задыхаясь под весом тёплого ватного одеяла.
- С чего ты это взяла? - голос Тагара менял грани, как алмаз, разногранно светящийся на солнце.
- Тата сказала, - я ждала его опровержения больше, чем его слов любви.
- А ты веришь каждому чужому слову?
- Как мне знать, что ты не врешь?
Тагар откинул мой спасительный капюшон из одеяла, чтобы плотнее проникнуть своим взглядом в мои глаза.
- Это не мой ребенок, Тамара, просто Тате хочется, чтобы было так. Она, кажется, сама поверила в глупую ложь. Мы даже в одной кровати с ней никогда не лежали, и она это прекрасно знает. Жених её живет в другой деревне, наверное, и не знает о своем «счастье».
- Почему ты оправдываешься? - я даже приподнялась на локте от изумления.
Тагар протянул руку к моему лицу, чтобы осторожно сжать подбородок холодными после мороза пальцами.
- Я хочу, чтобы ты доверяла только моим словам, Тамара.
- Мне страшно доверять, - потупив взгляд.
- Ты прошла в метель восемь километров, рискуя своей жизнью ради меня! - воскликнул он.
" - Зачем мне знать твои печали,
Зачем ты жалуешься мне?
Ты согрешил...
- Против тебя ли? "
Я вздохнула.
- Спасибо за руку, - тихо, поджимая губы в нерешительности.
Мужчина вздохнул, вторя мне. Как же отчаянно хотелось обнять его!
- Как твоя нога?
- Лучше, но придется похромать ещё пару недель.
Тагар открыл глаза, внимательно смотря на меня своим глубоким тёмным взглядом.
- Чего же ты действительно желаешь, Тамара? - задумчиво произнес он, - мне так трудно понять, чего ты по правде хочешь. Я готов подарить тебе весь мир, но это ли тебе нужно?..
- Достань мне краски, я хочу рисовать, - вырвалось у меня, и я видела, как зажёгся его взгляд, - и… - невозможным шёпотом, надеясь, что он не расслышит, - обними...
Он усмехнулся, притягивая меня к себе. Его объятия изобиловали тем всепроникающим настоящим человеческим теплом, которое никто из всех веданных мною людей подарить мне не мог. Тыльной стороной ладони он гладил мою шею, пока я, склонив голову к его плечу, мечтала срастись с ним телами, чтобы больше никогда не терять эту согревающую нежность.
- Я уже достал тебе краски, ходил за ними вчера, если, конечно, те тюбики с гравировкой СССР можно назвать красками, - он улыбнулся самыми краешками губ, а я оживилась. Этот мужчина знал мои вдохновлённые желания, хоть ему и казалось, будто бы он не разбирается в них… — Я помню, что отец Зарины рисовал в своё время, в их башне остались сундуки с его вещами, несколько пожелтевших кусков холста, краски и полуживые кисти, но…
- Это восхитительно, Тагар! - где была та Тамара, которая бурчала ещё несколько минут назад? Разговоры о рисовании моментально зажигали во мне качественно новый огонь. Как будто бы он мог предугадать это! В моей голове фиолетовыми мазками уже ложилось звёздное небо, красно-охровым - огонь из камина, шоколадно-тёмным, смешанным со всеми оттенками холодного синего и изумрудного и всеми оттенками тёплого от пламени костра - прекрасное в глубине своих чувств лицо Тагара.
- Ты хочешь посмотреть на них? - улыбка мужчины светилась, он, кажется, понял, что попал в цель; а в моей душе бушевали ураганы. Наверное, только люди творящие поймут меня: возможность творить посреди снежного холодного океана гор и звёзд поднимало из недр моего сердца животворящий огонь. Мне хотелось жить, и я смотрела в тёмные голубые глаза Тагара, как в глаза спасителя не только своего тела, но и своей души.
- Покажи мне, - я первая встала с постели, в нетерпении переступая босиком на мягком старом ковре. «Покажи мне!» Моя внутренняя муза металась в недрах моей души, трепеща своими крыльями, она мечтала вырваться наружу, она мечтала разорвать оковы сдерживающего её разочарования, страха, обид.
Я прижимала руку к груди. Она снова болела, но я будто не чувствовала боли, всё мое естество было занято невероятной новостью, которую принес с мороза этот наполненный красками мужчина. Если бы меня спросили, какого цвета его аура, я бы сказала, что он - все оттенки всех цветов на земле, собранные в крохотные грани прекрасного отшлифованного кристалла.
Тагар хромал. Под штанами я видела туго перевязанную бинтами ногу. Какое неудобство, должно быть, они причиняли ему! Но по его лицу невозможно было определить абсолютно ничего. Не то, чтобы он совсем не проявлял своих эмоций; иногда, они выглядывали словно актеры из-за занавеса театра перед премьерой, дразня своими разноликими масками, но чаще всего завеса его театра спокойно колыхалась, скрывая от зрителя истинные чувства главного героя. Я не хотела быть просто зрителем. Мне нужно было быть примой его пьесы. Однако, была ли это трагедия, драма или комедия решать не нам, не так ли?
За лестницей, ведущей на второй этаж, в кипу были заботливо сложены дорогие моему сердцу вещи. В старом деревянном ящичке, покрытом краской, лежали загнутые тюбики. Они пахли керосином и пиненом, и до сих пор были масляными на вид. Я присела на корточки, придерживая забинтованной рукой крышку. Пальцами здоровой руки я перебирала собранные внутри волшебные находки. Названия на них были написаны на русском, в самом углу красовалась гравировка «СССР». Серебряные гнутые тюбики, обёрнутые желтыми, полустертыми этикетками. На одной типография выбила - «Индиго», на другой - «Охра», на третьей - «Умбра Жжёная», в отдельной большой банке - белила, рядом маленький грязный мастихин. Сколько касторки он перевидал, сколько льняного масла! Кисти аккуратные, но тоже грязные, щетина частично выпала, но они все ещё держат свою жёсткую форму. На дне ящичка — палитра, на ней сотни смешанных друг с другом оттенков краски, что засохли пёстрыми облачками. На полу лежит рама и кусок пожелтевшего со временем холста.
- Ты знаешь, что хочешь нарисовать? - тихо наблюдая сверху за моим восхищенным трепетом перед этими дряхлыми тюбиками.
- Знаю, - твердо. Я поднимаю глаза на него. В темноте под лестницей его лицо кажется тёмным, покрытым синеватыми тенями. Но чёрные кудри темнее. Он похож на ночь, олицетворённую в бренном теле. Я знаю. У ночи есть имя. Ночь становится то глубоким голубым озером, то вулканом, извергающим из своего жерла бурлящую алую магму, ночь может быть тёплой, летней, а может ледяной, как лютый мороз в горах Омало.