Сейчас он искоса следил за мной, и взгляд его был наполнен тихой любовью, а я следила за его телом, за его вдохами и выдохами. Чей же ты ещё, если не мой? Разве может кто-то быть ближе и теплее, чем ты? Разве может кто-то ещё принадлежать мне так всецело? Он проникал под маску моих эмоций, под страхи, недоверие, боль, под предрассудки и отрицания, он нырял в глубины меня, и эти глубины словно бы были зарядом плюс для его минуса. Мы притягивались со страшной силой на некоем внутреннем, потаённом уровне, и все наши внешние проявления не могли разорвать и покоробить внутренней связи. Я чувствовала себя частью его тела, частью его взгляда. Не знаю, то ли чувствовал он?
Потемнело, и костер затрещал, и стало как-то жарче от пламени его, а может быть, я просто смотрела сквозь холст на вторую часть себя, на целый полный цветок, не дополняющий меня, но делающий меня цельной. Мой был белым, его чёрным, мы соединились и наши лепестки смешались, чёрно-белые, ароматные, питающие друг друга. Мы могли существовать вне всяких мыслимых космосов, питая друг друга тем, что обычные люди получают лишь после смерти. Они называют это бесконечной Любовью, я зову это Вечностью.
Я тебя… Вечность.
Или любое другое слово, что отражает нечто большее, чем приземлённое человеческое слово «Любовь».
Среди бесконечно чёрной, как вельвет ночи, я была открыта к любым желаниям. Я, привыкшая сковывать свои чувства, уходить от прикосновений, не доверять, была открыта всем своим существом. Не было ни страха, ни сомнений, только целая пригоршня чувственных тёмных цветов внутри, которые раскрывали трепетные бутоны, готовые впитывать в себя бесстыдство нахлынувшей ночи.
Ночь была безлунная, звёздная. В отблесках костра, от которого исходило тёплое забвенное сияние, красивое, сильное мужское тело казалось мне безупречным. Языки пламени опускали на его смуглую спину вуаль нежно-розового цвета, кожа искрилась. Каждый мазок кисти по холсту вызывал у меня дрожь и отзывался стайкой мурашек внизу живота. Не хотелось сдерживаться, я чувствовала страсть от соприкосновения упругой поверхности кисточки к льняной ткани, щетина кисти шуршала, нанося очередной слой масляной краски на холст. Гладкие, влажные, цвета сливались воедино в бешеном танце. Его спина, его полупрофиль, ямочка над копчиком, от которого красивым изгибом возвышалась стела позвоночника, поддерживаемая мощными, точеными мышцами. Жар в комнате крепчал, он исходил из жерла камина, будто бы из жерла вулкана и поглощал собой несколько метров комнаты, покрытой шкурами медведей, ковром и моими красками, разбросанными по полу.
Это глупое убеждение, что картины создаются в хаосе, это глупое убеждение, что на столе у художника должен царить идеальнейший порядок. Все индивидуально, по настроению, по страсти.
У меня было десять цветов, жутко пахнущий разбавитель для масла, две щетины и холст, натянутый сильными руками сидящего передо мной мужчины. Ему нравилось впитывать спиной мои взгляды, я чувствовала, как замедляется его дыхание, а воздух в комнате пропитался запахом запредельных чувств. Я облизывала сухие губы, забывая, что на них несколько мазков алой и охры, оставленных кистью, что я неосознанно тянула к губам.
Тагар дышал, и я видела, как вздымается его грудная клетка, грудь, испещрённая шрамами, поверх которых с дерзкой сексуальностью были нанесены разноцветные татуировки; как стекает пот по его соскам и как низвергается с них, падая на живот и пропадая в пупке. Его спина дышала, мышцы расширялись. Он чуть повернулся, обхватил руками шею, стирая длинными пальцами мокрые дорожки. Я пообещала себе не смотреть в его глаза, не смотреть, не смотреть, не смотреть. И я срывалась, заглядывая в омуты наполненных мраморной любовью глаз, я смотрела, и мне хотелось оставить кисть, стянуть свой свитер грязно-розового цвета и отдаться этим глазам, всецело, безгранично, навечно.
Пальцы моих босых стоп нещадно мёрзли от тех высоких чувств, что испытывало мое сердце, Тагар смотрел прямо в мою душу, огонь игрался тенями на его чёрных, как сегодняшняя ночь, волосах, а краски ложились на краски. Я с благоговейным трепетом выписывала изгибы его мужественного тела, я скользила кистью по линии спины, робко опускалась ниже, растирая пальцами ало-рыжую краску на округлых ягодицах. Он будто бы чувствовал мои прикосновения, раскрываясь под моим взглядом, распускаясь. Он смотрел на меня с вожделенным преклонением, как смотрят на Божество, на Богиню, и мне хотелось стать для него Богиней; я чувствовала в себе такую невероятную женственность, какую не ощущала в своей жизни никогда.
- Прекрати. Так смотреть, - его низкий голос, кажется, был последней каплей.
Запах разбавителя бил в нос чистой, едкой касторкой. Я слышала, как шипят и ломаются дрова в камине, посылая волну искр, которые тлели в воздухе, словно бы астероиды, не долетевшие до Земли.
Завороженная, я оставила картину, она была еще не завершена, я нарисовала всё, кроме лица, мне не хватало лица, мне не хватало чистой открытости и страсти, мне не хватало искренности и безумия, я желала видеть его душу, но пока видела только мужчину, который боялся распахнуть врата в своё сердце и довериться мне. Но я видела его внутреннего Бога, и как же прекрасен он был!
Босыми стопами по мягкому ковру, в длинной цветастой юбке и свитере, облегающем моё похудевшее тело. Я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне. Не как изголодавшийся зверь, а как ангел, а как демон, а как Божество, коим ты являешься. Кисточка так и остается в моей руке. Он выжидает, смотрит и не двигается, ни на грамм, ни на миллиметр, он поглощает меня взглядом, оплетает внутренним ромом, пьянит, манит. Я знаю, что вольна делать всё, он будет принимать меня, чувствовать меня, он даёт мне свободу выбора. И я опускаю скользкую щетину на выступающий шейный позвонок, неспешно, робко ведя ей вниз по позвоночнику. Оранжевая, пахнет керосином. Ах, как бы я хотела поджечь его сейчас. Сгори!
Остановиться на копчике, ещё ниже, чуть ниже. Ну же, не молчи, я слышу твоё сердце, которое бьется быстрее. Твоя кровь бурлит, ты хочешь разорвать меня, как дикий зверь, чтобы я прекратила терзать тебя, но ты молчишь и сдерживаешь своего внутреннего демона.
Кисть в сторону, мои руки перепачканы в краске; жирная, скользкая, с резким, сильным запахом. Я запускаю трясущиеся руки в его волосы, ниже. По плечам, по лопаткам, по ребрам, по соскам. Живот, такой… напряжённый. Он ловит мои руки. Его тоже дрожат, вены на ладонях вздулись, такие холодные, от возбуждения, сжимает мои маленькие ладошки, смотрит, пытаясь не двигаться слишком резко.
- Тамара, - шепчет так проникновенно, что, кажется, тысячи рек, сотни океанов, влившиеся в какой-то несусветный пожар его боготворённого желания, сливаются в этом шёпоте, горят, замерзают, топят.
Чувствовала ли Лермонтовская Тамара такие же бури к своему Демону? Хотела ли она раствориться в коже на его груди, хотела ли влиться в его тело и пропасть, пропасть, навечно, не угнетаемая мыслями о Боге? Он был моим Богом! Прямо здесь и сейчас. Моим Демоном. Ему достаточно было держать мои руки, прижимая их к горячему, напряжённому животу, чтобы я рыдала, теряя слёзы на его плече.
Он все так же был недвижим, он чувствовал мои слёзы где-то там, в основании его сердечной чакры. Они шли от безграничной нежности, от несовместимой с жизнью любви к этому многомерному, многогранному мужчине. Я хотела, чтобы он забрал всю меня. До последней оболочки, от физического тела до самого эфемерного, пропитывая каждый слой моего тонкого тела своим существом. Просто стань мной, просто будь мной, давай растворимся в сегодняшней ночи.