Тагар научил меня варить кофе "по-правильному". Одну ложечку кофе, пригоршню специй и трав, палочку корицы, снова немного кофе сверху, и все это томилось на крохотном огоньке в медной турке, и надо было успеть поймать пенку до того, как она весело поднималась и выплескивалась на конфорку. Тогда Тагар говорил: «Без пенки твоя», показывал мне язык, и варил себе более удачную порцию.
Однажды я спросила, почему от него пахнет табаком, ведь сам он не курит. Он сказал, что курил муж Зарины, и все его вещи надолго сохранили терпкий аромат старого табака.
Мёд и табак. Моя религия. Цыган с черными кудрями, яркими татуировками и серебром в ушах. Я бы бежала от такого, встреть я его в городе. Он выглядел опасно, он был опасным. Я видела, как легко он управляется с ножом, топором и даже умеет стрелять из самодельного лука. В то же время я знала, как мягко и неприхотливо перебирает он струны гитары с пометкой СССР на оборотной стороне грифа.
В апреле, когда снега чуть сошли, из соседнего аула приехал высокий широкоплечий мужчина - отец маленького Рамира. Статный хевсур с глубоким взором тёмно-карих глаз, ростом выше Тагара и с рассечённым длинным шрамом носом. Нужно было видеть его взгляд, когда он узнал, что у него родился сын. Гордостью в его глазах можно было топить печи омальских домов. Рамир и его отец быстро стали лучшими друзьями.
Я жила в уюте, уюте и заботе. Обо мне заботился самый идеальный мужчина на планете. Он ненавязчиво и всегда к месту проявлял свою заботу, и я ощущала себя рекой, текущей в прочных берегах. И чем сильнее мне хотелось выплеснуться из этих берегов, тем крепче становились они.
***
Я подбрасывала дрова в камин, рассматривая, как восхитительно сияет огненно-алый, томящийся в недрах раскрытого уголька. Утро было тёплым, хоть ночью и подморозило снова, оставляя на окнах бледные следы узоров. Зима нещадно отступала, медленно сдаваясь игривому очарованию лета. За окном зычно пели птицы на разные голоса, и стрекотали кузнечики, табуны лошадей грелись и резвились на солнце, рассекая густой воздух сильными торсами.
- Хочешь посмотреть церковь сегодня? - Тагар всегда застигал меня врасплох. И даже сейчас его визит ко мне был неожиданным (обычно в это раннее время он рубил дрова на улице).
- Хочу, - я повернула к нему лицо, и так приятно было видеть восхищение, отражённое в нем.
Тагар опустился на колени рядом со мной, он был одет в мой любимый мягкий серебряный свитер с высоким горлом, жгучие чёрные кудри обрамляли его лицо и оттеняли беспросветную голубизну едва заметно раскосых глаз. Хвоя и малина — его сегодняшний запах. Он протянул руку, чтобы сильными пальцами притянуть меня за талию и оставить легкий поцелуй в уголке чуть обветренных губ.
- Ты пахнешь лесом и летом, - я улыбнулась, рассматривая разноцветные тёмные точки в радужке притягательно страстных глаз. Оттуда на меня покорно смотрели могучие драконы. «Ну, здравствуй», — каждый раз здоровались со мной, склоняя свои величественные головы. А ведь они могли запросто разорвать на куски, сжечь, затоптать, но лишь покорно ждали, когда я отвечу на их приветствие внутренней улыбкой, запрятанной где-то в недрах смолянисто чёрных зрачков лишь для этого мужчины.
- Жаль, что не тобой, - он усмехнулся и потрепал меня по волосам, поднимаясь и утягивая за собой, - как ты хочешь: пешком или на лошади?
- На лошади ближе, - я обвила руками его сильную шею, вдыхая аромат меда, сплетённого с малиной.
- К чему?
- К твоему тёплому телу.
Он тронул меня за ушко и проскользил большим пальцем по контуру лица, останавливаясь на подбородке.
- Как скажешь ты, - прошептал в губы, целуя.
«Я хотела бы как можно дольше, но на дворе уже апрель» …
На лошади действительно ближе: чувствовать тазом мерное покачивание, а спиной - расширяющуюся грудную клетку своего мужчины, который льнет рукой к животу и медленно что-то рассказывает полушепотом на ушко.
Нам нравится говорить тихо, это сохраняет интимность нашей связи, натянутость чувств. В Тушетии ни звука, слышно только, как птицы поют на разные голоса, и как быстро облака проносятся по небу, сталкиваясь с вершинами мраморных гор, оставляя сероватые тени на земле, которые постоянно ускользают куда-то прочь…
Тагар уверенно ведёт лошадь вперед, я держусь пальцами за седло, вдыхая имеющий цвет и вкус воздух гор, цвет сегодня — изумрудный, а запах — гранат. Хвойные леса встречаются, словно корабли, с тающими айсбергами из снега, а камни пестреют цветами, колосится осока, и ветер гоняет её гибкие длинные колосья из стороны в сторону.
А ветер пахнет летом, тёплым, с выпеченным в каменной печи хлебом и парным молоком, с солнцем, палящим и греющим, с табуном лошадей, несущихся вдоль свободных полей, со стадами бело-серо-чёрных баранов, которые облачками кочуют по склонам предгорий, подгоняемые пожилым пастухом и резвым алабаем. В такое лето я хочу окунуться, хочу узнать, любят ли драконы лето…
- Какой твой любимый сезон? - полуоборачивая голову на него.
- Осень, когда выпадает первый снег, поздняя осень, когда всё покрыто разноцветными красками, я знаю, что и твой тоже.
- Откуда знаешь? - улыбаюсь.
- Ведь ты - часть меня, - естественно, как будто так и должно быть.
Вот бы можно было навечно законсервировать нашу осень, поставить на полку в баночке, и то и дело класть себе ложечку этой осени вместе с травяным чаем. Ложечка лучшей осени в мире, с нотками горькими, терпкими, острыми, будто совершенно не совершенное варенье.
- Видишь храм на горе? - придерживая меня одной рукой, другой он указал на возвышение, холм, на вершине которого гордо стояла полуразваленная церквушка. Его волосы мягко коснулись моей щеки, и только в этот момент я осознала его полное присутствие рядом. Как перышко, едва заметное касание нескольких прядей волос. И вот я понимаю — он со мной. И дыханием по коже. И ведь неясно - ветер ли это или его едва слышимые вдохи и выдохи, наполненные жизнью. Он дышит, а у меня в груди распускаются бутоны неземных цветов, потому что в этом теле дышит душа; всего лишь несколько вдохов и выдохов, чтобы осознать, как прекрасна жизнь, заключённая в рамки человеческого тела.
Наполненная дыханием, понимаете? Пока он дышит - я жива, движимая бесконечной силой его духа, отражённого в триллионах клетках неспящих микроатомов. Душа, уплотнённая в девяносто миллионов раз, чтобы стать телом, ищущим Дом и Свободу.
- Вижу, - переплетаю пальцы с его, интуитивно понимая, что он смотрит на мой профиль.
- Его построили в четвертом веке, а "до" там существовал храм солнца, относящийся к арийским временам, возможно, в те времена и мы были там, - он опустил голову на моё плечо, - я чувствую, что это место близко мне, поэтому.
Я снова устремила взгляд на храм, покрытый мхом и зеленью. Он выглядел мистично, загадочно, и правда… как-то по-родному, как будто бы отделенная от Тагара часть его незримо присутствовала там, являясь камнями этой обители.
Мы неспешно поднялись, в горах отсутствовало понятие времени, и время больше не было властно над нами средь могущества Кавказа. Высокие своды были облачены в паутину, диковинные растения заполнили стены, пол, алтарь. Когда я зашла внутрь, меня охватило чувство приятной тревоги, скручивающее низ живота жаром волнения и непроявленных, как старая плёнка, воспоминаний. Над алтарем виднелось крохотное окошечко, и за его покатыми формами на меня смотрели горы, прямо, открыто, чисто, и солнечный свет тонкими пыльными, бархатисто-золотыми струйками просачивался в недра сиего, точечно озаряя колонны, пробившиеся цветы на каменном полу, вздымающиеся плиты надгробий, каменные кресты.