«Я не хочу уезжать», - твердил каждый микроатом моего тела, всё оно противилось разлуке с проникшими под кожу запахами Тушетии, мои глаза жадно впитывали нектар нетленных ликов природы так, будто бы боясь никогда боле не встретиться с ними.
- Я отвезу тебя в Тбилиси, там тебя встретят и помогут с посольством, - Тагар не смотрел мне в глаза, словно опасаясь того, что там он мог бы увидеть. Я только вздохнула, позволяя нетерпеливому ветру наполнять мои волосы запахами прибывающего лета.
- Да, дай мне время попрощаться со всеми.
- Ты не любишь это место, Тамара, зачем долгие проводы.
- Я люблю это место, - с нажимом, - просто я не принадлежу ему.
- Но ты принадлежишь мне, - Тагар выдохнул, качая головой. Горько. - Ты — моя Тамара, - расстреливая меня из глубины потемневших от внутреннего негодования глаз.
- Да, - с надеждой.
«Как я буду жить без тебя?» Этот вопрос стал стеной, которая выросла меж нами с тех пор. Тагар отдалился, я отдалилась, мы готовили себя к расставанию. Не будет, как было, так ведь?
Зачем я уезжаю? Думалось мне. Зачем я уезжаю?
В этом нет никакого смысла.
- В этом нет никакого смысла, - повторяла я вслух.
Тагар вёз меня не по трассе, а по перевалам, на лошади, по своей Дороге Жизни. Так необычно, весь путь я ощущала его дыхание на своем затылке. Вокруг всё цвело и облака были мягкими, пушистыми, белёсыми на фоне синевы небосвода. Я прижималась к его телу шесть часов подряд, пока мы ехали, не обмолвившись ни словом. Трудно было улавливать невероятные красоты природы вокруг, трудно восхищаться причудливыми маковыми полями и незатейливыми и нежными в своей простоте подсолнухами, что терпеливо ждали прикосновений солнца, чтобы прильнуть к его теплоте всем своим существом. Мне в спину стучало рваным ритмом единственное имеющее значение сердце, больно ударяясь о мои лопатки. Хотелось задержать дыхание, чтобы чувствовать только это сердцебиение, задержать дыхание и больше не дышать никогда, чтобы во всей Вселенной остались лишь его пульсирующие удары в спину, и в этой пустоте, вакууме, обрести знание о том, что он жив.
Держась руками за седло, я старалась подобрать слова, которые могли бы заставить обоих нас изменить горькое решение, но бешено бившееся мне в спину сердце просило молчать, «тук-тук», «тук-тук», и я глупо продолжала проникаться лимонно-жёлтыми лепестками подсолнухов и не думать. Не думать. Ни о чём не думать. И приходилось до онемения стискивать луку седла, чтобы не коснуться кончиками пальцев широких, покрытых ранами, ладоней.
Хотелось расплакаться, чтобы не видеть родных до боли пейзажей, чтобы плотная пелена слёз надолго скрыла от меня суровые и, в то же время, искренние в своем величии, горы. Но даже этого позволить себе я не могла.
Тагар не предлагал мне решений, только обиженно молчал, напоминая этим о неверно сделанном мною выборе. И гордость его не позволяла попросить остаться, а мне, возможно, всего лишь нужно было услышать эту просьбу. Потому что пока он молчал, не было ни единой гарантии того, что этот холодный высокогорный ветер и вправду мечтает потерять свободу ради крошечного влюбленного листочка. Возможно, его свобода стоила дороже, чем предложенная мною душа…
Терзаемая отчаяньем и сомнениями, я не заметила, как дорога резко изменилась и вместо насыщенных бриллиантовым сияньем пиков вершин меня встречали охрового цвета холмы. Значит таков конец у этой зимы. И только орлы продолжали срываться с горных хребтов, и колокольный звон переливался где-то вдали. И я никак не могла поверить. И правда отпустишь? Позволишь уйти?
А он даже не прощался.
- Никогда не возвращайся в Омало, Тамара, - и прежде, чем он развернул лошадь, я видела слёзы, блеснувшие в его глазах. Упрямый, невыносимый цыган!
- Я никогда не вернусь! — сквозь комок, стоявший в горле, крича в пустую даль.
"...И вновь остался он, надменный,
Один, как прежде, во Вселенной
Без упованья и любви!.."
***
Не было ничего горче такого быстрого расставания. Я не была готова терять его, я не была готова к этой жизни в одиночку. Видит Бог, как немыслимо я влюбилась в этого мужчину, он стал моим солнцем, которое светило в самую чёрную ночь. Без него стало темно, свет померк. Я ощущала себя опустошённой, растерянной. Вновь обретенный смысл существования начал понемногу ускользать от меня прочь. Я бежала по грубой, разбитой дороге в гору, обратно, не меньше часа, прежде, чем полностью осознала тот факт, что Тагар не вернётся. Сражённая пониманием этого в самое сердце, я рухнула отрешённо на сухую жёлтую землю и беззащитно расплакалась; но безответны были иссушенные холмы, и только тёплый полуденный ветер трепал мои беспорядочно размётанные по плечам волосы. Солнце золотилось на бледно-голубых небесах и ни единого звука не долетало до меня, отрешённой от мира в своем внутреннем плаче.
В Тбилиси мне помогли выехать из Грузии в Российском Посольстве, и я улетела домой. Домой. Моего дома больше не было там, куда я летела. Сердце готово было разорваться от боли. Зачем я уехала? Почему обещала не вернуться?
Мне было хорошо в своей квартире, уютно спать под махровым одеялом, слушать жужжание транспорта за окном, наблюдать за тем, как быстро вода закипает в чайнике, и как от пара запотевают стеклопакеты c видом на оживлённую загазованную трассу. Мне даже нравилась обыкновенная утренняя семейная суета, в которой все куда-то спешили, на ходу глотая наспех сваренный кофе и попутно отвечая на ранние рабочие звонки. Казалось, что я – единственный тихий оазис в волнах бушующего шторма ежедневной рутины мегаполиса. Поднявшись ещё затемно, я готовила завтрак и до рассвета делала карандашом крохотные наброски, которые позволяли не забыть ускользающие воспоминания. Вскоре, столь живо видимые мною картины, пропадут из памяти, моменты сотрутся, а я мечтала не забывать, вычерчивая на тонированной бумаге белоснежным карандашом острые пики Кавказа.
Я не была убита или подавлена, первая волна раздирающей душу грусти прошла, и я спокойно, хоть и немного безучастно, проживала свою жизнь. Стараясь делать всё механически, не задумываясь, я давала своему сердцу и телу пространство для обыденности. Иногда, месяцы, проведенные в Тушетии, казались лишь долгим, красочным сном. У меня не осталось ничего, напоминавшего о Тагаре, разве что висевший на стуле в комнате свитер, который я изредка гладила холодными пальцами.
Июль подходил к концу, когда анестезия безучастности прошла. Я будто бы вдохнула полной грудью, вынырнув из океана безразличия, в котором сама себя утопила. Вдруг, я осознала, что мне как-то нужно продолжать жить, другой жизнью, без тех чувств, а их спрятать в далёкий чулан своего сердца. Но, как бы яростно я ни старалась запрятать их, они вырывались на свободу.