Я была потеряна, я потеряла себя, оставила там, в своей первой картине, в Омало. Зачем я вернулась? Ничего не радовало меня в городе. Мне вдруг стало невероятно тесно среди каменных джунглей, я никогда ещё не задыхалась так сильно, как сейчас.
Общее неприкрытое любопытство особенно сильно придавливало меня своим нескончаемым весом вопросов. Начиная от редких телерепортеров, которые временами ловили меня на улице по пути на работу, и заканчивая самыми близкими родственниками, - все мечтали побывать в глубинах моей памяти, моего мозга, моей души; каждый стремился прожить мою зиму по-своему и всё новые и новые вопросы постепенно создавали вкупе чью-то чужую историю страха, одиночества и лишений.
Я только усмехалась и не пыталась их переубеждать. Ведь что я могла рассказать такого, что они хотели бы услышать? Ответьте же мне! Что я могла рассказать? Что мне спас жизнь цыган, который чувствовал космос и мог лечить прикосновениями. Что я спасла его, победив свои страхи и сомнения. Что я распахнула свое сердце настолько, насколько только могла, и он и сейчас незримо был во мне, частью своего существа, своими запахами и моими мыслями о нём. Что я скажу им? Мама, я хочу жить в горах, в нищете, в холоде и лишениях, я хочу любить своего мужчину до тех пор, пока Вселенная позволит мне, я хочу быть его музой, хочу, чтобы он был моим вдохновением, я хочу познать весь его мир; я продала свою душу Демону, которого так трепетно выписывал Врубель, моя Тамара умирает без него, он стал моим лекарством и без него я рассыплюсь мрачным прахом по земле этого города. Скажу ли я так? Нет, не скажу. Я слишком слаба, чтобы победить мою внутреннюю сущность, полную страхов, сомнений и предрассудков. Я не свободный ветер, а всего лишь часто повторяющиеся аккорды в нотах его беспрестанного вальса. Я слишком слаба, прости меня, Тагар.
Каждую ночь мне снился родной образ, который я оставила в горах Грузии, каждую ночь я молила Бога о том, чтобы мне, глупой мышке, дали второй шанс. Ещё один шанс, пожалуйста, ещё один шанс!
Как снег на голову свалилась новость о ежегодном корпоративе в Тбилиси. Я не могла ехать, я не могла не ехать. Одна лишь мысль о том, чтобы вернуться бросала меня в дрожь. По правде говоря, я боялась уехать и больше никогда не вернуться не в Грузию, а из неё…
Коллеги превратно поняли мои слёзы, выплаканные тайком ото всех в пустом конференц-зале прямо после объявления о путешествии. Ухаживавший за мной старший менеджер и вовсе решил, что из-за сильной душевной травмы, связанной с этим городом, мне противопоказано даже думать о нём. Люди… Любящие судить обо всем по обёртке. И пусть бы даже суждения их не несут никакого злого умысла, языки разносят высказанные кем-то предположения (и принятые широкими массами за истину) и судачат о них, перемалывая в сущий прах. Старшего менеджера (так не кстати любившего примыкать в широким массам в своих размышлениях об истине) звали Кирилл, он был не особо солидным, но миловидным и добродушным мужчиной, который как мог оберегал меня и заботился. Мне очень нравился этот тёплый человек, но от его заботы было тошно.
У меня не осталось ни единого напоминания о Тагаре, кроме грязно-розового свитера и медленно выветривающегося запаха мёда с табаком. Что если я не выдержу всех этих чувств и умру от горя прямо там, ловя раскрытыми глазами снежинки. Мысль о том, что все будет также, но уже как было не будет, раздавливала меня под пятой безысходности. Грузия по-прежнему останется могущественным прибежищем ветра, резвящегося средь зеленеющих холмов и остроснежных горных вершин; только каково в этом урагане место хрупкого прошлогоднего листочка?
Мы рождаемся, чтобы умереть. «Какая у тебя цель. В жизни?» Умереть. И это не пессимизм. От момента, когда мои глаза впервые увидели земной свет и до момента, когда они навсегда для него закроются, пройдет всего лишь несколько десятков лет и зим. Наша жизнь скоротечна и бессмысленна в рамках величия Галактик и Космосов. Растрачивая себя на обыденности и следуя предписаниям кодексов общественных норм и устоев, мы упускаем шанс познать истину, скрытую в познании себя. И мне не обязательно, сосредоточив взор на межбровии, парить в вечной медитации где-то среди ледяных пустыней Гималаев, чтобы познать Бога.
Бог в Его глазах. От тонких взглядов, до соприкосновений шершавой после мороза кожи, от тихого дыхания по ночам до бешеного сердцебиения в спину - Бог в нем. Всё, что он чувствует ради меня и всё, что я чувствую ради него - Бог. Каждая мысль, каждое произнесённое и немое слово - Бог. Каждое желание, высказанное и невысказанное - Бог. И мы, создающие новую Вселенную меж скрещенных ладоней… Переполненные Богом, которому мало места в груди, который останавливает сердца, замедляет биение и выливается тёплыми, солёными слезами из неотрывно поглощающих взгляды друг друга глаз.
Я родилась, чтобы умереть. Поставив цели и осуществив их, удостоившись статусов и почестей, построив семью и проводив в добрый путь младшее поколение, я родилась, чтобы умереть. Но, о, Всевышний! Я уже испытала смерть, будучи живой, и смерть боле не страшила меня. В мире так много любви, о которой говорят и так мало любви, которую чувствуют. Любовь проходит новым утром, а, может, в новом году, в любом случае, смерть прерывает любовь. Что за нонсенс, должно быть, эта самая ваша любовь, раз ее может прервать обыденная, столь малозначительная смерть!
Бог есть любовь.
Любовь… нетленная и неподвластная веянию смерти. И если драконы обитают меж радужкой и зрачком, то лишь потому, что в зрачке обитает Бог. И одному ему, Творцу, ведомо, что я испытываю, когда Бог во мне и Бог в нем встречаются в пересечениях мимолётных взглядов.
Моё тело рождено, чтобы умереть, но мои глаза будут жить вечности, вне времени и пространства столько, сколько будет существовать Господь и сколь долго в своей бесконечности будет он существовать, столь же долго будут жить глаза Его, наполненные Богом.
Любовь не имеет преград, и не страшится смерти, и, если я хочу любить Бога, я буду любить его в глазах своего мужчины. И меж нами не посмеет встать ничто земное, ничто небесное, ничто и никогда…
***
Кирилл, в крайне приподнятом расположении духа, сидел со мной в самолете, скрестив ноги, напевая какую-то незатейливую песенку и перелистывал бортовой журнал, пока я отрешённо смотрела в иллюминатор.
Темнело, а горы внизу были будто бы нарисованными или из фильма, фильма о моей жизни. Я видела поля, покрытые последними пёстрыми цветами, я видела снег, и снег действовал на меня, как катализатор воспоминаний. Прижавшись к окну, я тихо возрождала в памяти картины, наполненные незабываемым шармом аутентичности. Другая планета, за границей разумного, вне граней осознаваемого мира. Зачем я уехала? Почему он отпустил меня? Прошло уже столько месяцев, и зима в Омало казалась болезненным, незаживающим сном, в то же время сном прекрасным и сказочным, будто бы и не из моей жизни вовсе. Правую руку ломило на перепады высот, и я улыбалась, прижимая ее к груди. Игрушечные, слишком маленькие и слишком разноцветные, горы всецело поглотили меня, внутри вспыхивали фейерверки так и не ушедших в прошлое воспоминаний. Сквозь пелену туманной дымки забвения перед глазами я боялась. Боялась на все деньги, что у меня были нанять водителя-смельчака и по полузамёрзшей, смертельно-опасной трассе уехать в недра оставленного мною сердца — в Омало. Я хотела вернуть своё сердце, и моя решительность пугала меня. Еще больше я боялась ветра, который уже давно позабыл о своём полупрозрачном потрёпанном листочке, которого он закружил в страстном танце холодного октября. Что если ветра и вовсе больше нет в тех краях? Чувствуя, что утопаю в накрывающих меня разрушительных шквалистых волнах мыслей (словно бы я была одиноким маяком на краю скалистого утеса), я позволила полупрозрачным солёным каплям сорваться с полуопущенных ресниц. «Поплачь и боль уйдёт» , - говорил Тагар. Но сколь много слёз надо выплакать, чтобы ушла боль отсутствия твоих бесконечных тёмно-голубых глаз?