- Тома, - как пушечный выстрел в непоколебимой звуками гавани моего внутреннего диалога, и, ох, как я ненавидела это сокращение своего имени! - Может быть, ты хочешь поговорить об этом? - Кирилл отложил журнал в сторону, всё его лицо было преисполнено искренней заботы и участия, -Расскажи мне, тебе станет легче, я всё готов выслушать!
- Я не Тома, меня зовут Тамара, - слишком резко ответила я, и, смягчившись, добавила, дотрагиваясь до его плеча в знак примирения, – прости, я действительно не хочу об этом говорить.
- Ладно, я понимаю, извини, - он расстроенно улыбнулся и отвернулся, отрешённо рассматривая пейзажи по ту сторону салона. В его взгляде я видела потерянные от безответной любви глаза прекрасной Таты. И даже по ней скучало моё мягкое сердце, бившееся запредельно часто от вида погружающихся в беспросветность ночных Небес гор.
Воздух в Тбилиси пах уходящим летом, запах похожий на самый конец моего горестного мая. Зеленоватые холмы, бурое небо, фонари, много грузин, таксисты, предлагавшие свои услуги, красивые девушки, очаровательные глазастые детишки. Слишком реально, всё слишком реально, гораздо реальнее чернокудрого ветра, что бушевал в заброшенных цивилизацией горах Кавказа. Сам воздух и тишина его давили на моё восприятие реальности. Я как будто начала уходить мысленно туда, теряя нить настоящего, стирая сама для себя грань существующего и грань безумного, растворившегося в реке времен. Мне чудились голоса Зарины, Таты, Мигеля. И в темноте убаюкивающей карнизы домов ночи, я отчётливо слышала низкий, чуть хрипловатый голос Тагара, поющий о свободе. Близко. Сводяще с ума. Как не позволить сердцу разлететься на осколки воспоминаний?
***
Наш водитель всматривается покрасневшими глазами в шоссе, качает головой в такт заунывной мелодии, льющейся из динамиков, и мне ничего не остается боле, кроме как впускать в душу целительные флюиды горячо любимой мною Грузии.
Медленное течение Куры, в ней светлячками – отражение неспящего города; чопорные фонари, окаймляющие набережную, мигающие рекламные щиты и вывески баров; изредка пробивающийся из-под плотного покрывала вишнёво-бурых облаков серп молоденькой луны. Мимо проносятся набитые людьми маршрутки, вперемешку с дорогими иномарками и совсем изношенными советскими «Шестёрками» и «Жигули»; кто-то разрывает поток машин, яростно обгоняя его на спортивном двухколесном, а кто-то неспешно крутит педали большколёсного велосипеда, прижимаясь к обочине и привлекая внимание бредущих по мощёному тротуару людей, которые, остановившись у очередного фонаря, делают фотографии необычайно грозного неба.
Кирилл неожиданно толкает меня в бок, побуждая вылезти из автобуса, в котором нас привезли в роскошный ресторан национальной кухни в самом центре Тбилиси.
Я скидываю куртку и вздрагиваю от не по-октябрьски холодного ветра. Лёгкое шифоновое розовое платье и светлые «лодочки» создают образ нежности, невинности, как отмечает Кирилл; по мне же я выгляжу беззащитным ребенком, готовым вот-вот потерять самообладание вместе с нависающим над вершинами тёмных холмов небом.
Ресторан окнами выходит прямо на площадь, с которой чётко просматриваются крохотные домики с верандами, фуникулёр к крепости Нарикала и величественная Матушка Грузия, оберегающая весь грузинский народ своей силой и женственной добротой. Я наслаждаюсь происходящим, я наслаждаюсь каждой миллисекундой, проведенной здесь. На этой же площади, только чуть дальше, я впервые встретила Тагара. Он стоял там; так самозабвенно в своём тихо одиночестве смотря в чёрное, радушно распахнутое для его раздумий небо, с которого падали первые робкие снежинки.
- Смотрите, снег пошел! - крикнул кто-то за столом, отвлекаясь от текущего рекой вина и ароматных, полных приправ и специй яств.
Я оживилась и, покинув место всеобщего наслаждения, подошла к деревянному балкону. И правда, с буро-лилового неба мерно, неспешно скатывались маленькие снежинки, они падали, не торопясь, наслаждаясь моментом, становясь холодными прозрачными каплями на белых резных перилах. Всё больше и больше, пока, наконец, они не стали бесформенными пушистыми хлопьями, мерцающими на фоне неудовлетворённо разверзающегося неба. Я, не моргая, следила за их танцем.
Я видела его впервые таким. Обнажённым и раскрытым. В этой холщовой рубахе, с красными от мороза костяшками пальцев, в разношенных высоких сапогах, штанах, что не скрывали его красивых длинных ног. Кольца его чёрных кудрей безжалостно трепал ветер, а длинные ресницы подрагивали в такт биения его страстного сердца.
- Тамара, у тебя плохие воспоминания? - мой учтивый коллега появился рядом со мной на балконе, держа в руках бокал с водой. А у меня в голове не было воспоминаний, только чувства. И ледяной ветер, смешанный со снегопадом, обжигал мои нагие плечи и ранил лицо, но я упрямо впивалась покрасневшими пальцами в перила, позволяя этому осеннему бурану проникать мне под кожу, выдувая накопившуюся за лето печаль.
Я отрешенно, будто не чувствуя холода, смотрела на танец снежинок, и мне казалось, что на ступеньках на площади стоит Он. В точно такой же холщовой рубахе, в тех же штанах и сапогах, эти прекрасные кудри развеваются на ветру, и он смотрит, смотрит потухшими глазами в раскрытый космос.
Я помнила прикосновения сухих тёплых губ к своему лицу и телу... Я помнила сильные руки и биение сердца подле моего, помнила, как близко он может быть, заглядывая в мои глаза своими. Темно. Страстно. Шепча на ухо что-то на цыганском, касаясь нежной кожи своим шёпотом. Болезненно. Как он мог сжимать свои руки, оплетая меня родным теплом, когда мы спали. И бесшумное дыхание в затылок. Я знала его родинки на лице, шрамы на спине, каждый из них под своими пальцами, я знала запах его мёда и аромат его табака. Он знал мою душу. Вечность. "Будь моей, Тамара". И я была его до последней капли.
Только ты умел слышать мою душу! Эта жизнь скоротечна, так почему я и её должна проводить вдали от тебя?! Почему ты упрям, почему я так слаба? Нам, Человекам, отпущено столь мало лет, я хочу измерить их Вечностью, поделённой на двоих дыханием наших сердец. Я хочу согреть его холодное сердце. Я твоя. И венчавшие нас Небеса тому молчаливые свидетели.
- Я вас покину, прости, - так и не приняв бокал из рук тяжело вздыхавшего Кирила, я подхватила не сданную в гардероб куртку и вышла прочь, прямо в разверзнутый снегопад, чтобы лицом к лицу встретиться с истосковавшейся по мне зимой.
- Тома, Тамара, постой, я с тобой! - непутёвый ухажёр вылетел следом, впопыхах надевая свою смешную кепку и натягивая чёрное валяное пальто.
На улице было холодно, даже морозно. Фонари бросали чудные бархатисто-золотистые тени на мощёную камнем мостовую, а снежинки кружили и кружили, и я... смотрела на то самое место, где год назад стоял мой воображаемый цыган. Черты лица такие родные: горбинка у основания носа, раскосые глаза, в которых всё, просто всё; тонкие узловатые пальцы и широкие ладони, сильная гибкая спина, девятнадцать хрупких серебряных колец в ухе, губы в форме лука, тёмные, тёплые. Я улыбаюсь своему видению.