- Но так не бывает, - мой голос наполнился болезненным удивлением. Я слушала его и смотрела в его глаза. Эти глаза не врали, что угодно, но не его глаза, пропитанные пьянящим огненным ромом, окутанные прозрачной, тонкой голубизной, будто бы можно было заглянуть сквозь неё, чтобы лицом к лицу встретиться с обитающей в недрах душой. Я видела его искренность и откровенность, он был Демоном Поверженным, поверженным какой-то невероятной любовью.
"... И видишь, - я у ног твоих!
Тебе принес я в умиленье,
молитву тихую любви,
Земное первое мученье
И слёзы первые мои…"
Нет, мне не было неловко с ним, мне не было страшно или дискомфортно. Но ни один мужчина ещё не вел себя со мной так, будто бы я была для него хрупкой Богиней, его королевой. Он пытался оберегать меня, охранять, наполнять заботой и теплом. И даже если мой ум еще пытался сопротивляться, приводя тысячи доводов, почему я не должна влюбляться в цыгана, моё сердце, моё тело, моя душа уже давно были оплетены путами этого пламенного в своей искренности взгляда.
Тагар встал со стула и прошёл несколько коротких шагов до окна. Ставни дрожали и дребезжали от ветра, он закрыл их плотнее и воцарилась тишина, нарушаемая лишь похрустыванием ветвей в печи. А я смотрела на его спину. Разве может спина незнакомца выглядеть настолько родной?..
- Спой мне что-нибудь, - вырвалось раньше, чем я успела подумать, - твой голос успокаивает.
Тагар не оборачивался, но я слышала, как он усмехается. Он пел очень тихо, так обычно начинают песни о войне. Но он пел о чём-то другом, о свободе, о чём-то горьком для его души, горько-сладком. Я видела его спину, а взгляд мужчины был устремлен в окно, за ним были горы, овеянные вьюгой, а что за теми горами? Голос четкий, тёмный, охровый, слова магические, будто заклинания, окончания терпкие, как вишнёвая водка, а ноты длинные, словно бы долины. Когда Тагар поёт так, мои глаза наполняются слезами трепетного восторга, я не знаю о чём его песня, но песня, кажется, знает, о чем я, опускаясь в глубины моей души мягким апрельским снегопадом.
В молчании пульсирующая вена, натянутая меж наших сердец. Сердцебиение. Наши глаза встречаются в точке за окном, мой взор проходит сквозь широкую спину, насквозь, и застывает там, где касается полосы его взгляда. Мысленно, я провожу пальцами по прямому позвоночнику, скрытому под мягкостью серых ниток, почему-то эта мысль вызывает у меня тревожный трепет и душевное волнение. Как, должно быть, чувственно, прикоснуться к его нагому позвоночнику холодными пальцами.
- Я родился на Балтике, на Севере, - теперь его голос твёрд, решителен, - я был пятым и последним ребёнком. Мы кочевали на Юг, целью была Армения, там, где давно поселились езиды: в предгорьях Арагаца. У нас был большой табор, около двадцати семей, жили в достатке - нам было, что есть и пить, и во что одеваться. Зимой того года мы проходили через Кавказ. Повозки с едой и вещами вместе с лошадьми свалились в пропасть, недалеко от того места, где разбился ваш автобус. Никто не пострадал, но мы остались без еды и денег. Ты знаешь, цыган не любят от слова «совсем», нам не от кого было ждать помощи. Главы табора решили уменьшить количество ртов - оставить детей на дороге… - я вздрогнула, - нас кинули на обочине, и хотя мы что есть силы бежали вослед, лошади быстро ушли вперед, оставляя нас в темноте и холоде одних. Самой старшей было семь, а самому младшему едва исполнилось два года. Тридцать детей на пустынной дороге в Грузии. Мы старались держаться все вместе, но они нещадно умирали от холода, они засыпали ночью и уже не просыпались. Мы попрошайничали по деревням, но редко кто давал нам еды, на наши просьбы приютить все отвечали отказом. Я четко помню это время, мне было чуть больше шести лет и каждый день в голове эхом отзывались слова, сказанные отцом: «Если ты истинный цыган, ты выживешь». И я старался быть сильным для себя и для всех, но на всех меня не хватало. Через несколько недель скитаний нас осталось пятеро . Самого младшего мы оставили на заднем дворе в какой-то деревне, и я знаю, что его подобрали сердобольные хозяева, девочки умерли от воспаления лёгких той зимой, парня разорвали собаки, остались мы вдвоем. Тогда мы шли по трудному горному серпантину, засыпанному снегом. Еды у нас не было, мы жгли костры и по ночам отбивались от стай изголодавшихся псов. К концу февраля его не стало. Я был в отчаянии! Посреди гор, без пути, без семьи, без еды, с единственным желанием - выжить, - Тагар замялся и понизил голос до почти угрожающе рокочущего шёпота, - я ел его плоть, чтобы остаться в живых, я ел и шел всё дальше. Морозными, как смерть ночами, я грел себя мыслью о жизни, я заставил себя поверить в то, что я выживу, что я смогу, что дойду. Говорят, я потерял сознание уже на подходе к Омало. Была зима и в ауле остались только две семьи, одна из них - семья Зарины. Её ныне покойный муж подобрал меня на дороге, когда возвращался с охоты. Я, как и ты, несколько недель лежал в кровати обессиленный. Но я был жив и это разжигало огонь в моём уставшем сердце. Та дорога стала моей "Дорогой Жизни", по ней я всегда езжу в Омало, по ней я вёз и тебя. Я счастливый, - он обернулся на меня и улыбнулся той самой улыбкой, - и ты. Счастливая.
А я не могла принять это откровение, свалившееся на меня словно снежная лавина. Мое внутреннее «Я» боготворило этого мужчину. Сколько ещё света могло скрываться за клеймом «цыган»? Сколько смелости, мужества, благородства, сколько силы воли и воли к жизни?
Мне хотелось обнять его, но я боялась, что он воспримет это, как знак жалости с моей стороны. Я непроизвольно вздохнула, опуская ладонь ему на плечо. Вьюга снова билась в окно, пытаясь бросить нам в лицо миллионы колючих снежинок, а мы смотрели на далёкие горы из тёплой крохотной комнатушки. Я боялась позволить себе влюбиться, у меня было так много страхов. Моё сердце, не знавшее преград, рвалось в объятия этого мужчины, мой разум в ужасе бежал прочь. Я разрывалась от ощущений. Позволить ли любить его? Не раню ли я своё и без того хрупкое сердечко? Глубиной верящих ему глаз я знала, что этот взгляд не врёт, но мне было страшно отдаться этой вере, даже страшнее, чем ночевать одной в метель.
Тагар словно бы чувствовал мои страхи и тоже молчал. От него до слёз пахло мёдом, от толстого серого свитера и сильной шеи, от волос, от мочек ушей.
- Если бы ты могла заглянуть в мою душу, ты бы не сомневалась, - испытующе глядя в глаза, раскрывая янтарным взглядом, будто бы драгоценным ключом, грани моей к нему нежности.
- Не сомневалась в чём? - настороженно. Мечтая согреть в тёплых ладонях эту внеземную в своей красоте душу.
- В том, что я искренен.
- Я знаю.
- И это хорошо, Тамара, - он мягко коснулся кончиками пальцев моего обращённого к нему лица, - не бойся меня, я никогда не причиню тебе боли.
"... Я опущусь на дно морское,
Я полечу за облака,
Я дам тебе всё, всё земное -
Люби меня..."
Печка горела, трещала тлеющими поленьями, а я лежала на печке, накрывшись синим ватным одеялом. Тагар сидел рядом, напевая какую-то красивую румынскую колыбельную своим по-особенному вязким, бархатным, сочным голосом. Перед самым сном я почувствовала, как ласково, но как тесно обняли меня знакомые руки, чуть властно прижимая моё тело к своему. Он обнимал одной рукой, а другой гладил правую ладонь, которая ныла на непогоду. Судьбе было угодно ТАК. А я не из тех, кто противится Судьбе…