— Трент!
Он вздрогнул, отвел глаза от водяной ряби на поверхности бассейна. Я прошла извилистым путем между диванами и креслами, не обращая внимания на запах алкоголя и размазанных по ковру закусок. Трент выпрямился, видна была его настороженность, почти страх. Но боялся он не меня, а того, что я скажу.
Запыхавшись, я остановилась около него. На лице у него ничего не выражалось, лишь в глазах застыл страшный вопрос. Чувствуя, как колотится пульс, я убрала прядь волос за ухо и сняла руку с бедра.
— Что ты дал моему отцу? — услышала я сама свой голос. — Отчего он умер?
— Пардон?
Откуда ни возьмись, полыхнул из меня гнев. Я эту ночь провела в страданиях, заново переживая смерть отца и помогая Квену выжить.
— Что ты ему дал? — заорала я, и тихий разговор на сцене распался. — Мой отец умер от того же, от чего сегодня страдал Квен, и не надо думать, будто я поверю, что тут нет связи. Что ты ему дал?
Трент закрыл глаза. Ресницы у него задрожали на фоне вдруг побелевшей кожи. Он медленно разогнулся в кресле, положил ладони на колени. Его прозрачные на солнце волосы парили в теплых потоках воздуха. Меня раздирали противоречивые эмоции, и я готова была его трясти, чтобы получить ответ.
Я шагнула вперед — глаза у него распахнулись. Он увидел мои стиснутые зубы, растрепанный вид, и лицо его стало бесстрастным, почти пугающим. Жестом он предложил мне сесть напротив, но я осталась стоять и ждать со сложенными на груди руками.
— Квен получал экспериментальное генетическое лечение для блокировки вампирского вируса, — сказал он ровным голосом. Обычное его изящество манер и тонкие оттенки речи пропали в жесткой хватке, которой он сдерживал свои эмоции. — От такого лечения вирус переводится в постоянно неактивное состояние. — Он посмотрел мне в глаза: — Мы испытали несколько способов подавить проявление вируса, — добавил он устало, — и хотя они эффективны, организм их бурно отвергает. Существует дополнительное лечение, обманывающее организм, чтобы он воспринял исходное изменение. От него и умер ваш отец.
Я тихо прикусила шрам на внутренней стороне губы, снова ощутив страх, что меня привяжут: у меня те же вампирские соединения глубоко въелись в ткани. Меня Айви защищала от случайных хищников. Шрам Квена был настроен на Пискари, и так как браконьерство у вампиров карается мучительной второй смертью просто из принципа, Квен был защищен от всех, кроме этого мастера-вампира. Смерть Пискари тут же обратила шрам Квена в бесхозный, которым безнаказанно мог играть любой живой и неживой вампир. Очевидно, этот риск стал для него неприемлемым. Он больше не мог защищать Трента, разве что административно. Вот Квен и рискнул, имея одиннадцатипроцентный шанс, предпочел это кабинетной работе, которая была бы для него медленной смертью. А так как Квен получил шрам, спасая мою шкуру, Трент считал виноватой меня.
Я опустилась на краешек кресла — от долгого отсутствия еды подкосились ноги.
— Вы умеете очищать организм от вампирского вируса? — спросила я, пораженная надеждой, тут же сменившейся тревогой. Айви ищет такое средство, и она может рискнуть на одиннадцатипроцентный шанс, чтобы избавиться от вируса.
Нет, не надо. Не могу я с ней такого сделать. Второй раз я такого не переживу — после страданий Квена.
Трент поджал губы — первое за весь разговор проявление эмоций:
— Я не говорил, что организм избавляется от вируса. Я сказал, что подавляется его проявление. Вирус становится дремлющим. И действует это только на живую ткань. На мертвых уже не действует никак.
Значит, даже если Айви примет это средство, оно не уничтожит вирус, а она, умирая, станет нежитью. Значит, это для Айви не вариант, и на эту тему я успокоилась. И все же… почему рискнул мой отец?
Кожаное кресло было холодным, а мне было трудно думать, мозги не хотели работать в такой ранний час после такого долгого бодрствования. Моего отца укусил Пискари. В этом дело?
Я повернула голову, увидела, как Трент смотрит в пустоту, вцепившись в подлокотники побелевшими пальцами.
— Пискари его привязал? Моего отца?
— В записях такого нет, — ответил он тихо и рассеянно.
— Ты не знаешь? — воскликнула я, и он наконец изволил меня заметить, будто с раздражением. — Ты же там был!
— В тот момент это было несущественно, — огрызнулся он сердито.
Какого, гори оно синим пламенем, может это быть несущественно?
Я поджала губы, чувствуя, как наливается во мне злость, вот-вот заору.
— Тогда зачем он это сделал? — спросила я сквозь зубы. — Какого черта он так рисковал? Даже если он оказался привязан к Пискари, мог просто уйти из ОВ! — Я взмахнула рукой. — Или перевестись в другой конец страны.