— А вы не хотите узнать, за что?
С безразличным выражением, продолжая делать вид, что все развивается по плану, я показала на разбитый собор:
— Что сохранила тебе жизнь в этой поездке на ковре-самолете?
Он оглядел разбитое помещение.
— Что прервали мою свадьбу.
Я заморгала и осторожно выдвинула предположение:
— Ты ее не любил.
Взгляд у него был тусклый, волосы — в белой пыли.
— У меня не было шанса это выяснить.
Трент хочет кого-то любить. Интересно.
— Кери…
— Кери не хочет иметь со мной ничего общего, — сообщил он. Колени у него опустились, ноги вытянулись вдоль лестницы. Обычно собранное лицо расползлось в гримасе. — Зачем мне вообще на ком-нибудь жениться? Только ради политики.
Я посмотрела на него пристально. Молодой влиятельный политик — ему необходимо жениться, завести детей и жить тихой жизнью закулисных интриг и представлений на публику. Бедный, бедный мистер Трент.
— Это не остановило тебя, когда дело касалось Элласбет, — заметила я, провоцируя его на дальнейшие откровения.
— У меня нет уважения к Элласбет.
Нет уважения — или нет страха перед ней?
Я смерила его взглядом с ног до головы.
— Не за что, — ответила я на его благодарность. — Я тебя арестовала, чтобы посадить в тюрьму, а не спасти от Элласбет.
Дженкс помог Квену украсть улики, указывающие, что вервольфов убивал Трент, и ФВБ пришлось его отпустить.
И все же Трент воспользуется последним прыжком из безвременья вместо того, чтобы торчать с нами и выговорить нам еще два. Ну, ладно. Это же и правда не его проблема.
У него губы дернулись в едва заметной улыбке:
— Только не говорите Квену, но ради этого стоило посидеть в тюрьме.
Я тоже было улыбнулась ему в ответ, но тут же перестала.
— Спасибо, что привез домой Дженкса, — сказала я и добавила: — И мои туфли. Как раз моя любимая пара.
Он почти улыбнулся, глядя на меня искоса:
— Мне это ничего не стоило.
— Но за то, что ты дал демонам наводку на моих будущих детей, я спасибо не скажу. — У него лицо стало вопросительным. Господи, он даже не понимает, что сделал. И даже неясно, хуже это или лучше. Стиснув зубы, я добавила: — Ты же сказал Миниасу, что мои дети будут здоровы и, возможно, будут уметь оживлять магию демонов?
У него челюсть отвисла. Я прижала колени к груди и буркнула про себя:
— Идиот!
Он даже сам не понимал, что сделал.
Я глянула на часы, потом на покрытые пеной окна. Скоро свет снаружи станет болезненно красным, поднимется ветер. Ночью горгульи могли нас защитить, но едва встанет солнце, они заснут. И что еще хуже: у меня не только не будет времени составить заклинание, я вряд ли вообще получу образец. Было у меня скверное предчувствие, что Миниас появится, как только будет освобожден.
Дженкс, ну давай!
Ботинки Трента царапали истертый ковер, под которым были половицы.
— Извините.
Ага, много мне пользы от твоих извинений.
— Если у нас в запасе только один прыжок, я постараюсь вас вытащить, — вдруг заявил он.
Я изумилась до степени почти болезненной, резко подняла голову:
— Прости?
Он глядел на входную дверь с такой физиономией, будто раскусил что-то горькое.
— У нас ничего не получилось бы без Дженкса. Если Миниас сочтет его личностью, входящей в договор, я постараюсь договориться о еще двух прыжках отсюда. Если смогу.
Я вспомнила, что надо дышать, сделала вдох.
— С чего вдруг? Ты нам ничего не должен.
Он открыл рот, закрыл снова, пожал плечами.
— Я хочу быть не просто… вот таким, — показал он на себя.
Ни фига себе. Ничего не понимаю.
— Не поймите меня неправильно, — посмотрел он на меня искоса и отвел глаза в сторону. — Если будет выбор — быть героем и отослать домой вас или же быть сволочью и отбыть самому, спасая мой биологический вид, я стану сволочью. Но постараюсь доставить вас домой — если смогу.
Я глубоко дышала, стараясь охватить мыслями случившуюся в нем перемену. Наверное, все дело в Кери. Ее брезгливое презрение стало его задевать. Она не оправдывала его действий и видела насквозь его поверхностные попытки загладить свое прошлое — считала, что эти попытки делают его не лучше, а хуже. Душа у нее была черная, прошлое измазано невообразимыми деяниями, но она держалась с благородной силой, зная, что, хотя и нарушала закон безнаказанно, все же сохраняла верность тем, кому должна была сохранять и кого любила. Может быть, Трент впервые увидел в подобном поведении не слабость, а силу.