Минуту я смотрела на трубку, потом улыбнулась, закрыла и убрала телефон. Слушая тишину в доме, доела розовые сердечки, оставленные на сладкое, как всегда. И постепенно начала опять впадать в меланхолию. Кто-то убил Кистена. Тот же кто-то пытался привязать меня к себе, чтобы я ему голову не оторвала к чертям. Я из кожи вон лезу, чтобы жить с Айви и не быть привязанной, а тут вдруг какой-то хмырь без лица убивает моего бойфренда и чуть не привязывает меня к себе. В одну секунду моя жизнь могла измениться так, что я ей больше не хозяйка. Черт бы все это побрал, я так больше не могу. Не могу так рисковать. И не могу, не могу позволить Айви опять меня укусить. Никогда.
Эта мысль легла в меня как свинец. Мы с Айви живем уже больше года, и когда у нас наконец начало получаться, тут я и становлюсь в позу? Меня затрясло так, что ложка застучала по тарелке. Не могу я больше играть в эту игру. Несколько секунд я жила с мыслью, что я привязана, и никогда не было столь страшных секунд за всю мою жизнь. Из уверенной в себе взрослой женщины я вдруг стала перепуганной чужой игрушкой, кувырком летящей в пропасть и не в силах остановиться. Страх оказался беспочвенным, но это не отменяло ценности урока. Я не могу дать вампиру нарушить целостность моей кожи. Не допущу этого. Но как сказать об этом Айви?
В этом беспокойстве я доела последнюю ложку цукатов. Прислушалась к тишине в доме, убедилась, что мама сюда не идет, и быстро выпила сладкое молоко прямо из тарелки. Ложка упала в пустую тарелку, а я села нормально, держа в руке кофе, еще не готовая перейти к будущему от уютных воспоминаний, окутывающих мысли.
У дальнего края стола стояла красная матерчатая сумочка с амулетами, которые мама сочла необходимыми для моего хеллоуинского костюма. Теперь это все не имеет значения, разве что ниточка в руках у Дэвида приведет к цели и я этих заклинателей демонов найду. А если нет — я завтра буду сторожить дверь, а не веселиться на маскараде. Одеваться в сексуальный кожаный прикид, чтобы раздавать конфеты и помидоры восьмилетним детишкам, — совершенно лишнее.
Я пила кофе и поглядывала на телефон, молча уговаривая его позвонить. Подумала, не надо ли мне позвонить Гленну. Если трубку брала мама, он, конечно, ничего ей не рассказал.
Я уже потянулась к трубке, когда от входной двери послышался уютный и знакомый звук маминых шагов. Я отдернула руку. Нет смысла волновать ее вдобавок к предстоящему разговору: мне все еще предстояло спросить ее, как снять действие зелья забвения.
— Мамочка, спасибо за завтрак, — сказала я, когда она шумно вошла и направилась к кофеварке. Она искала для меня куртку, и я слышала, как она переворачивается сейчас в сушильной машине, проветриваясь. — И спасибо, что впустила меня сегодня утром, когда я вломилась.
Она опустилась на стул напротив меня, поставила кофе на линолеум стола, поцарапанный и с выцветшим от времени узором.
— Мне редко приходится последнее время быть мамочкой, тем более что ты мне не говоришь, когда у тебя не все хорошо.
Она многозначительно посмотрела на два покрасневших укуса у меня на шее, и сладкое молоко стало безвкусным у меня на языке от приступа стыда.
— Ну, прости, — сказала я, отодвигая пустую тарелку прочь от ее острого взгляда. И чувствовала я себя очень неловко. Зелья памяти запрещены, потому что не снимаются чисто. В отличие от амулетов и лей-линейных чар, они порождают физические изменения в мозгу, а физические изменения невозможно обратить с помощью соли, как химические. Мне нужно было контр-заклинание.
Собравшись с мужеством, я выпалила:
— Ма, мне нужно обратить действие зелья памяти.
Она приподняла брови, снова глянула на мою шею.
— Тебе нужны чары Пандоры? Для кого?
И близко она не была такой сумасшедшей, как я думала. Воодушевленная тем, что она знает, как по-настоящему называется то, что я ищу, я сказала:
— Для меня.
Прозвучало это грустно, и мама, услышав мои виноватые интонации, даже испугалась слегка.
— О чем забытом ты теперь вспомнила? — спросила она.
Охватив чашку ладонями, я согревала себе душу. В холодный день включили отопление, но оно никак не могло добраться до моей заледеневшей изнутри сути. Я водила пальцами по узору браслета Кистена. Вот все, что у меня от него осталось — браслет и бильярдный стол.
— Меня укусил вампир, который убил Кистена, — прошептала я.
Застывшая поза матери чуть оживилась, она вздохнула, будто прощала меня, взяла меня за руку. В старомодном платье она казалась пожилой женщиной, но руки выдавали ее молодость. Вот жалко, что она держится так, будто жизнь ее близится к концу. Она ведь еще даже не начиналась.