Александр Пушкин{7}
Вмешательства цензуры не избежала и последняя напечатанная при жизни Лермонтова поэма «Мцыри», вызвавшая нарекания со стороны вообще-то очень вдумчивого и либерального цензора Александра Никитенко. Его внимание привлекли фрагменты, где герой-послушник высказывает неортодоксальные и в этом смысле дерзкие желания. Так, Никитенко, не сомневаясь, вычеркнул отрывок из 25-й главки, где Мцыри говорит о готовности променять «рай и вечность» на несколько минут возвращения на родину:
Но что мне в том? — пускай в раю,
В святом, заоблачном краю
Мой дух найдет себе приют…
Увы! — за несколько минут
Между крутых и темных скал,
Где я в ребячестве играл,
Я б рай и вечность променял.
Помимо этого, Никитенко представил на рассмотрение цензурного комитета еще один фрагмент (из 3-й главки) об одной, но пламенной страсти Мцыри, которая звала его мечты «От келий душных и молитв / В тот чудный мир тревог и битв, / Где в тучах прячутся скалы, / Где люди вольны, как орлы». Цензурный комитет последний фрагмент признал позволительным к печати16. А на запрещение первого отрывка, конечно, более сомнительного с религиозной точки зрения, по всей видимости, повлиял и предыдущий цензорский опыт Никитенко. За несколько лет до цензурования «Мцыри» он пропустил в печать стихотворение Виктора Гюго «Красавице» в переводе Михаила Деларю, построенное на той же метафоре обмена небесного на земное («Я отдал бы прохладу райских струй <…> За твой единый поцелуй!») — и был за этот кощунственный недосмотр посажен на гауптвахту.
Сходные проблемы со светской и духовной цензурой, разумеется, ожидали и другую позднюю поэму Лермонтова — знаменитого «Демона», — которую он тоже хотел провести в печать. Как в свое время указал Вацуро17, «Демону» удалось получить цензурное разрешение в марте 1839 года, вскоре после того, как одна из редакций поэмы была представлена при дворе и прочтена императрице Александре Федоровне, жене Николая I. Однако, несмотря на цензурное разрешение, Лермонтов поэму так и не опубликовал — может быть, потому, что цензура потребовала значительных изъятий, а может быть, потому, что с лета 1839 года сочинения, так или иначе касавшиеся духовной сферы, должны были представляться и в духовную цензуру. При повторном представлении отпечатанного текста в цензурный комитет «Демон» практически наверняка был бы послан на рассмотрение духовной цензуры и вряд ли мог быть ею одобрен. Разрешения напечатать отрывки из «Демона» смог добиться уже после смерти Лермонтова Краевский, но тоже далеко не сразу.
Как поэмы Лермонтова были приняты современниками?
Специфика публикационной истории произведений Лермонтова, в том числе его поэм, наложила неизбежный отпечаток на его раннюю литературную репутацию. В центре внимания критиков начала 1840-х годов оказались преимущественно две поэмы, включенные в сборник «Стихотворения М. Лермонтова», — «Песня… про купца Калашникова» и «Мцыри», причем первая вызывала гораздо более восторженную реакцию, чем вторая. Проникнутая фольклоризмом, «народностью», историзмом и национальным духом, «Песня» казалась гораздо более оригинальным, самобытным сочинением, чем отчетливо байроническая поэма «Мцыри». Как резюмировал эти впечатления критик барон Розен, «эти чисто русские и древнерусские звуки производят самый приятный эффект посреди европейских мелодий бейронизма»18.
Михаил Врубель. Демон сидящий{8}
Собственно стилизация, ориентация на фольклорные жанры и исторические песни (несомненный источник «Песни» Лермонтова — известный сборник «Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым», выходивший двумя изданиями — в 1804 и 1818 году) критиков не смущали. Напротив, в «мастерском», то есть допускающем литературную обработку, подражании «эпическому стилю русских песен» видел несомненное достоинство поэмы строгий к Лермонтову Шевырёв: «это… не подделка, не рабское подражание, — <…> это создание в духе и стиле наших древних эпических песен»19. Более проницательный по отношению к лермонтовской поэтике Белинский увидел в «Песне» не только выражение «русского духа», но и духа самого поэта, «недовольного современною действительностию и перенесшегося от нее в далекое прошедшее, чтоб там искать жизни, которой он не видит в настоящем»20. Белинский также отметил важный для лермонтовского творчества романтический мотив противопоставления настоящего и прошлого — причем прошлому Лермонтов явно отдавал предпочтение, как и в стихотворениях «Бородино» («Да, были люди в наше время, / Не то, что нынешнее племя: / Богатыри — не вы!)» и «Дума» («Печально я гляжу на наше поколенье…»).