– Не надо, я сам вас отвезу, – заверил Роман. – Только занесу Эрни домой.
– Спасибо.
Сердце гремело на весь район. Леся уже плакала, сгребая его на руки. Как раньше, как маленького.
– Джози, дыши. Пожалуйста, хороший мой, дыши.
Он не понимал, но и не сопротивлялся. Взрослый доберман, тяжелый-тяжелый. Из пасти выступила пена.
– Давай я донесу!
Роман бежал к ней.
– Я сама! – взревела, почти огрызнулась.
Он – какой-то страшный враг, который пытается его у нее забрать. Не отдам. Ни за что не отдам. Никому.
– Держись, миленький. Пожалуйста, – молиться всем Богам одновременно. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.
Двор проплывает со скоростью 60 км в час.
– Быстрее, – просит Леся.
Роман молчит. Знакомая ветлечебница шустро проносится за окнами.
– Мы проехали.
– Туда не попадешь без записи, – отмахивается Роман. – Я отвезу вас туда, где мы лечим Эрни, у леса.
– Но сюда ближе, он задыхается, – возразила Леся.
Когда Роман повернулся, мелькала уже только некая полузабытая объездная. И Леся с точностью поняла: она не едут ни в какую ветклинику.
В этот раз он был полон решимости всё закончить.
Разнеженный невесомой солнечной пеленой лес, перегретый, ленивый, почти не шептался у него под сапогами. Только нежная паутина молодых веток оглаживала виски.
То был и никакой не лес – заброшенные сады. Бесчисленные кислые, красные вокруг рта, потаенные и дикие тернии его детства.
Так он и нашел этот дом мальчишкой: бегом, визжа, почти наощупь. Вылетел, разбив локти, прямо на занозчатый порог этой Нарнии.
Разрезанный пятнисто-желтый матрас под бессмертным металлическим каркасом, зубастые, как чьим-то кулаком покореженная улыбка, окна, так что весь в пол в брызгах, сочных, звенящих, замыленных от солнца. Следы поколений и поколений мальчишек до него.
Он был теперь так далеко, этот дом. Запутался, заблудился, отгородился свежей возмужалой чащей молодых деревьев – до него теперь решительно никто не доходил.
– Не бойся, – заверил он. – Нас никто не найдет.
Она перебирала сплетающиеся, бьющие по глазам ветки осторожно, как кружево. Ну и чаща.
– А ты точно хочешь туда пойти? – засомневалась. – Тут самая настоящая глушь.
– Не переживай, я потом выведу тебя через поле. Пошли – тут уже недалеко осталось.
С глупо распахнутыми небесными глазами, в желтом хлопковом сарафанчике. Так ее запомнили все городские объявления: Екатерина Симонова. 16 лет. Вышла из дома и не вернулась. Видевшим просьба обратиться по номеру…
“Давалка она была местная”, – почесал затылок опрошенный с ее района.
Что еще сказать? Что говорить-то?
Он ничего такого не собирался… Жгучее самопальное бухло, 3 плетеных браслета на девичьем запястье: красный, желто-зеленый, белый – подглядывающая из пустующих рам листва. Ей всё привычно, и не такое бывало.
Закрыть глаза. Песня обрывающегося, ниспадающего ей за ушко дыхания. Всё поначалу даже приятно, по плану.
Нравился ей этот чудесный робкий мальчишка. Хоть и неумелый, но какие зато наливные губы, надутые, как у младенцев, какие чистые глаза. Бояться – это ничего страшного, они и сама всё сделает. Она это умеет.
Он зажмурил веки, он тяжело дышал, он просто сдался на милость ее рукам. Как же это было приятно. И тут она словно обожгалась:
– Серьезно? – не поверила. – Такой маленький?
Просто не слышать ее смех. Не слышать. Смех. Не. Слышать.
“Что ты делаешь?” – взвизгнула она.
И голос. Голос тоже не слышать.
“Не надо! Пожалуйста, не надо!”
Он очнулся, когда Катя уже остеклянела среди битого стекла. Тело так и не нашли.
8
Университет в региональном “мегаполисе”, год службы под Краснодаром, ещё 10 лет безвылазно – примерный муж и отец. “Эй там, пристегните ремни. К полету готовы?” – щелкают одновременно две застежки детского кресла. Сзади визжит “Маша и Медведь”, жена отвлекает своей помадой заднее зеркало. “Через час будем дома”.
Вот так, целая жизнь почти, чтобы заманить его в ловушку. Дороги не скоро привели его и в родной район, и в этот дом.
Он готовился тщательно. На переработку списывал вечерние задержки. Обивал стены ватой, заколачивал окна, кое-как приволок дверь.
Благо он уже закончил, когда жена взялась проверять его телефон и нюхать пиджаки.
Она нашлась почти сразу, одинокая, по-своему хорошенькая, ещё молодая. Только вот собака… Улыбалась ему каждый раз и фантазировала поди. Может быть, согласилась бы добровольно. И даже без “может быть”. Как жаль, что это – излишество. Ему претили бы эти бесцельные любовные вечера – краткий разбег от малодушных касаний, переглядок, всколзь выкроенных цветов до соития.