Весь пресный этот набор он потреблял ежевечерне с женой. А вот тогда, несчитаемо лет назад… О, он помнил все ещё эти раскрывающиеся, как спелая ягода, крики. Вниз – на высшей самой точке. До умоляющих, шепчущих губ. “Не надо, пожалуйста. Пожалуйста, отпусти меня. Пожалуйста”. Она снилась ему ночами, всё ещё соблазнительная, сопротивляющаяся, и он в тщетной попытке заменить виски яблочным соком покушался на заворочившуюся рядом жену.
Что ж… фантазия оказалась даже острее на вкус. Но пора было заканчивать.
Сегодня.
Он достал нож, отворил дверь.
Выключила свет. Не повесилась ли? Раньше, чем темнота разошлась от цокающей лампочки, что-то холодное ткнулось ему выше колена. Дыхание…
Крик выскочил в незапертые больше заросли. Его собственный. Прежде чем окровавленные клыки добермана впились в горло, он успел прошептать: “Я же тебя похоронил”.
“В 10км от города была обнаружена без вести пропавшая 5 недель назад 28-летняя девушка.
По версии следствия, ей удалось выкрасть у похитителя нож и использовать его для самообороны. В данный момент личность мужчины устанавливается.
Безопасности девушки ничего не угрожает”.
Можете выключить на этом сводку новостей.
Эпилог
Живо покряхтывающий пергамент, золотистый, кистью нанесенный каток масла, одна, вторая, третья – бледные, усыпанные корицей тестовые улитки уже воспряли, вверх подались сдобными краями. Но еще не готовы – нет.
– Бабушка, ну скоро? – канючит.
– Ну потерпи.
Округлая, сверху, как плетеная корзина, шарлотка, чуть подгоревший, в крапинку черного шоколада брауни, насквозь облачные – “Мась, ну ты опять стащила? Я же сказала, это на торт!” – коржи – в этой духовке они с мамой творили чудеса. Они и не раз закладывали в теплое стеклянное жерло и булочки с корицей. Самые-самые ее любимые. Но те выходили ни хорошо, ни плохо – просто не как у бабушки. Только у бабушки на них доставало волшебства.
А она уже почти не пекла. Нечитаемые вывески, ускользающие номера автобусов, “Мам, ты слышишь?” – снова шевелящиеся, но безгласые дочкины губы, сахарница, сама собой выплясывающая в руках над тарелкой. “Бабуль, давай я!” Мир словно выключали по кусочкам, пиксель за пикселем. И всё-таки она готовила перед внучкиным Днём Рождения масины излюбленные булочки.
– Я таймер поставила, пойду подремлю, – предупредила. – Ты тут присмотри за всем.
– Хорошо, бабуль. Мама с Джеком уже скоро вернутся.
Прилечь. Надо прилечь. Ноги такие грузные и медленные, что она неволей встречает старуху в коридорном зеркале. Не она – неудачная детская раскраска: пучок волос белый, остальное – желто-коричневое, в чернилах выступающих вен. И где, спрашивается, ее 179 сантиметров? Туфли что ли съели? Эти стоптанные, много лет не меняемые тапочки.
Наконец, подушка. Запить мигрень таблеткой. Где-то далеко затрепетали голоса: должно быть, дочь вернулась с прогулки с Джеком. Щелк – отстегнутый ошейник, пшшш из-под крана. Леся не слышала – знала наизусть.
Звуки давно выключились, отпали до легкого щипка по уху. Мир постепенно осыпался, сбрасывая цвет, четкость, голоса, будто чешую. И Леся могла только ждать, когда там, за последней крупинкой, откроется слепящий белый фон, где она совершенно одна.
От обезболивающего во всю клонило в сон. Так и не коснувшийся ее, готовый “цок” на кухне. “Мама, бабушка ушла в комнату…” “Джек, не бесись!” “Джек, сидеть!” Не вставая, не слыша, через хладнокровие стен и дверей Леся всё равно видела внучкины носки с божьими коровками и бесперебойно молотящий – чисто маятник – рыжевато-золотой хвост.
После смерти Джо почти 50 лет назад она поклялась себе не заводить собак.
“Он жив”, – повторяла она.
Пожилая медсестра, заменяя ей капельницу, перебивала:
“Спи лучше, девонька”.
“Он жив! Вы не понимаете! Он жив! Найдите его!”
Следователь что-то писал и устало тер глаза, и пропускал ее реплики, словно их унес с собой весенний сквозник.
“Он жив! Я его видела! Я видела его!”
“Так, – стопорил психолог. – Давайте начнем с начала. Вы помните…”
Она поехала туда одна. Сразу как выписали из больницы. Низенькие вишни и плотные одичавшие яблони поджаривали на солнце мелкие зеленоватые плоды. Природа ничего не помнила – природа уже забыла.
“Джоооо-зеф!”
“Джози!”
“Ко мне, плюшка!”
И она не помнила тоже. День-деепричастие. Не помнила, как он, догнав ее у опушки, ударив до лавирующих перед лицом пятен, волоча ее по траве и колким веткам, запирая в черноте, закапывая Джо, как он… Леся рухнула под какое-то худосочное дерево и долго сквозь рыдания кричала: “Джо! Джо! Ко мне, сладкий!” Из груди рвался рев рушащихся зданий.