Никогда не заводить собак.
Атом, Элли, Лора, Пит, Джек – словно в отместку судьбе ее семья полвека держала лабрадоров. Нет, Леся не нарушила слово. Хотя бы потому что никому, кроме Джо, не было места в ее вполне комфортном одиночестве.
Решила всё фанатично цветущая весна и совсем чуть-чуть – тихий исторический переулочек рядом с так и незаконченным универом.
Ей уже 31. Переехала пару лет назад. Не смогла ужиться с преследующим туманом сплетен в своем захолустье. Он бродил за ней на работу: “Как ты? Как сама-то поправилась?”, настигал даже в очереди в KFC: “Ой, а это вы та девушка…” Липкие перешушукивания клубились над ней в кровати, безжалостно возвращая: день, машина, умирающий Джозеф.
Не то чтобы 140 километров от дома стали лекарством. Но здесь во вдрызг пьяные субботы в неоново-шумных барах, в уютненьком букинисте, на забрызганном рассветом стекле пекарни – она смогла устроиться помощницей пекаря – Леся запросто воображала себя кем-то другим. Обычной девчонкой с обычным прошлым.
– Девушка, вы уронили.
Кажется, она тихонько плелась домой со смены. Кажется, тот переулок взялся похитить ее перчатку…
– Атом! Атом, ну-ка отдай девушке перчатку!
Леся охнула от удивления, когда что-то влажное настойчиво уперлось ей в коленку.
– Не бойтесь, он не кусается! Он у меня умный…
– Фу какой лысый и страшный! – воскликнула дочь.
Чудной детский микс отвращения и восхищения. И она пятилетняя, коренастенькая, в одной руке розовый Чупа-чупс, в другой – поводок Элли.
– Это доберман, – объяснила Леся. – И совсем он нестрашный.
Видимо, досталось им от мужа, досадное семейное: что дочь, что внучка любили постепенно добреющих спокойных собак. Да и она, чего уж там, тоже. Со всеми бегала, со всеми играла, всех правда любила. Но не как Джо. Как в первый раз больше не бывает.
Первое время во все той же бабушкиной квартире ей чудились родные бойкие, тяжелые шаги, как будто не лапами – копытами скачет на нее. Оп – и уже на кровати, на животе. “Да, Джо, не ходи по мне, больно!”
Неслись, стучали, мерещились вечерами. Но так и не смогли добежать.
Потом, намного позже, засыпая в разные абсолютно промежутки: в первую ночевку мужа ей послышалось даже недовольное краткое “Тяв”, в единственной тесной комнатке, где к их дивану прижималась дочкина кроватка, вдвоем в ипотечной двушке, одна в гостевой комнате дочкиного дома – Леся слышала эти шаги. Именно его, Джо. Ни с чем бы никогда не ступала. Он, в этот раз точно он – “Тяв”, и им с мужем в ноги приземляется солнечный от шерсти щенок.
– Ты совсем мало скушала, мам, – заметила дочь.
– Наелась я. Пойду к себе, – предупредила Леся.
– Не забудь таблетку выпить!
Уф, как будто доктором прописанный фармацевтический бред мог починить этот ветхий, от старости ослепший холст. Но она верила в это, ее дочка: проклеить, подлатать, продлить. Ещё на чуть-чуть. Хотя бы годик, до следующего масиного Дня Рождения. Ты ведь нам ещё нужна, мам. И ничего ты нестарая.
Леся согласно цокала и посмеивалась. Всё это неправда, конечно. Просто так им было легче.
Ночник вмешался в густую непроницаемую темь, как сливки в кофе. Не спалось. Опять ныли суставы. В золотистой каёмке коридора – бледная лента под ее дверью – мельчишили чьи-то шаги. И она вдруг услышала, чисто и остро, как в молодости, шустрый звериный топот. Вот уж Джек разыгрался!
Но это был не Джек, точно не Джек. Бессменный ритм, который целых 3 года встречал ее вечерами. Очередная издевательская иллюзия. Никогда ни с чем не спутать эти лапы. Всё ближе и ближе.
Сморгнуть. Выдохнуть. Не исчезают.
И вот на пороге…
– Джози!
Она сиганула с кровати легко, как девочка, оставив что-то тяжелое позади. И Джо, радостный, такой же, как раньше, тяжелый с приветственный “Уф” прыгнул ей на руки.
Конец