– Детей до трех лет вообще нельзя ругать, – рассказывала Соня по телефону. – Поэтому когда Даня размазал кашу по столу, я…
Кейс с наушниками, потасканные, в прихожей забытые кроссовки, носки и туалетная бумага – Джози создавал и одолевал страшных врагов. А Леся, верный его соратник, в небытье сносила трупы.
“Нет, не лезь! – дулась. – Уйди, плохой пес!”
Слишком быстрая и недосягаемая, обиженная она – только обнаженные, механически двигающиеся коленки. Джози мешали коренастые его лапы, мешали несдвигаемые монстрообразные двери, предавал даже собственный откормленный зад.
“Плохой пёс!” – повторяла она.
Он бежал за ней и лаял, и подвывал, и поносил приютившее ее, неприступное кресло , распятую на полу, изрешеченную водолазку – этот несправедливый камень преткновения. Он страдал и плакал, и никак не мог до нее достать.
“Ну хватит, успокойся! – милосердие сходило всегда нежданно, на пике скорбной скулящей песни. – Иди сюда, хороший мой!”
С ней – почему-то он всегда знал, чувствовал, что это ОНА – насквозь испробованная, обнюханная территория отыскивала новые ракурсы. Она приносила новые запахи, вот так, прямо на одежде, снизу брызгами очерненных джинс. “Джози, ну всё-всё! Занюхался!” Расставляла: сорока граммовые баночки мясного детского питания, вареная курица, сметана, наконец – на третьем только месяце! – сухой щенячий корм – разные вкусы. Подсовывала ватные непромокаемые подстилки, на которых, оказывается, не надо было спать.
“Сидеть! И вот так помогаете ему сесть!”
“Вам надо подкрепить это пищевой мотивацией. Например, лакомством или…”
“Когда он начинает тянуть, сразу останавливаетесь и легонько дергаете за поводок”
В ее телефоне – о, как злилась она, когда Джози поточил о него зубы – жил непонятный собачий человек. Она слушала его, уютно-диванная, с торчащими из пучка на голове концами, жующая что-то: “Фу, Джози, это тебе нельзя!.. Ну только одну” – с ним, то мешающим, перетаптывающимся, то смиренно посапывающим на ее груди.
“Сперва команды лучше отработать дома, а потом уже на улице…”
Сидеть. Лежать. Рядом. Вот так, умничка – держи. На практике коротать часы, дни, недели. Джози рос талантливым ребенком и понимал ее с полуслова.
Она была его всё. Свет и беспрестанно ласкающие руки. Животный почти топот, когда он бежал, укравший игрушку или ее тапок, подначивающий и порыкивающий. Теплый самопроизвольный мост на недоступность тумбочек и кресел. Одинаковое подразнивающее сопение в его влажный черный нос. Она была тьма, секундный полет вверх, до кровати, вертлявый материнский бок. Но как бы он ни искал, не нашел молока. Она просто была всегда. Была его.
На втором месяце Джози начал шустро переоформляться. Словно зелень из луковицы, из очаровательного черного шарики прорастали скелетообразные длинные конечности. Пришлось с вздымающейся груди переместить его на какой-то подножный клочок, где – что такое – снова слишком жарко. А потом и разделить с ним половину всего двуспального дивана.
Это оказался самый долгий и высокоранговый монстр – их диван. Гладкий от кожзама, высокий, он часто укрывал игнорирующую его Лесю. Не поддавался – ни с прыжка, ни когтями вверх. “Что ты делаешь?” “Ты что, диван ел?”
Джози поборол его однажды днём. Увы, как и все лучшие подвиги, без свидетелей. Взрыкнул яростно, упираясь в разные стороны трясущимся задом в самую батарею – крайняя точка комнаты, побежал и, секундное потемнение лишь в ушах отдающего скачка – приземлился прямо на подушку.
Как раз завершался карантин какой-то непременной прививки. Леся пару дней назад прикупила первую рулетку. И когда входная долгожданно отворилась в десятом часу, Дзожи, крупнолапый и остроухий, настороженно ожидал ее на завоеванной высоте. Детство кончилось.
– Вот она, гляди-ка, пошла, – перешушукивались бабки у подъезда. – Мужика из дома выгнала и пса притащила.
– А самой-то ей уже ребенка пора, а не собаку.
– Вот я своего старшего в 19 родила…
Слишком далеко – не услышала. Щурясь, подергивая пробивающегося вперед, как маленький бульдозер, Джози, вывела его со двора. День подрагивал от жары, слепящий, мелко-зеленый от будто бы нарисованных точек листвы, пастельный на рыжеватых щеках Джози и лесиных коротеньких шортах.
Ушла. А вместе с ней от престарелых подружек ушла и тема. Захлопнулись эти воспетые, юные совсем муки деторождения, веселая теснота коммуналок, ковры на полу, коврики в коридорах, паласы на стенах, химия на голове. Первый в 19, второй в 22 – скорая, но так и не успетая жизнь. На благо стране, на благо народу, заводу на благо – кому угодно, но не себе!