И вот вырастили, подняли, справились. А они что: ни рожать, ни работать не хотят. Тоже мне медсестричка. Ей бы людей лечить. Сидит да хлам всякий выдает.
– Тьфу, непутевая! – прощально сплюнули ей в след.
То было никакое даже не осуждение. Непонимающее напутствие поколения, которое не привыкло быть счастливым.
Да и какое у нас в России счастье? Звучит уже неприлично.
Дети, алименты, ипотека, пару кредитов на бытовую технику – нужное подчеркнуть – из обязательного двадцатишестилетнего набора Леся только-только стряхнула с себя рассрочку за холодильник.
С жильем хотя бы свезло: после смерти бабушки ей досталась затхлая однушка.
Ни с чем, кроме этого, впрочем: первая юность стремительно истекала и походила на в разные концы ведущие многоточия, как белые слепые края картины по номерам. Она вроде бы училась, но врачом так и не стала. Вроде бы работала, но всегда как-то одноразово, без карьерных перспектив. Вроде бы была замужем, но… Все чужие ставки не зашли, и она осталась ни с чем.
– Я бы на повара пошла, – убеждала она маму в девятом классе. – Вместе с Олей. А что… В столовую потом устроюсь какую-нибудь школьную. Дома буду печь булочки, ватрушки…
– Булочки, ватрушки? – переспросила мать.
Буйные, как кустарник, брови срослись в одну на переносице.
Женщина с двумя высшими образованиями, замглавврача в местной больнице, глава родительского комитета, работник месяца, же… – жена и мать в список не поместились и как-то сами собой завернулись вниз. Откуда отец долго, с самых пяти лет, слал Лесе сообщения, игрушки, курьеров с подарками – праздных вестников чего-то очень плавного и настоящего, без материнских расчетов и углов. Мать разворачивала все это на пороге. Так ни разу и не дала даже взглянуть.
– У папашки мозгов не было. Поэтому тебе, видимо, не достались, – заключила она. – Не смеши меня со своим ПТУ. В мед. пойдешь.
“А там уж я ее к нам в больницу устрою”, – делилась с коллегой, бойкой, некрасивой, как крыска, медсестрой.
По плану не пошло: пресловутого ЕГЭ едва-едва наскребли на платное отделение.
– Вся эта болонская система! – ворчала мать. – Совсем детей наших с ума сводят!
Ей так никто и не сказал. Ни из учителей, ни из преподавателей – не осмелился.
– Ещё 6 лет за тебя платить! Наказание-то какое!
Леся слушала это каждые выходные в родном городе. Каждые выходные ровно 3 года.
А потом случилась любовь, большая и непредвиденная. На какой-то отвратительной студенческой вписке.
– А ты прехорошенькая.
Прехорошенькая, но, правда, малость сероватая. Природа примерилась, на глаз намечая золотую середину между мужеподобной маменькой и мягкотелым отцом, и отобрала ей зачем-то модельные, никому ненужные 179 сантиметров, папин орлиный нос и буйные брови над грязно-серыми глазами. Джинсы ещё эти нелепые. Комочки застарелой туши на редких ресницах. Не красавица, зато безоговорочно ласковая и покладистая.
Тот старшекурсник, к счастью, был высокий. И очень бойкий. Всё сложилось быстро, прямо в крохотной ванной арендованного дома.
– А хорош, – радовалась мама. – И хирург главное.
Вскоре он выпустился и свалил в родное захолустье, благо общее у них двоих. Для Леси учеба обратилась в затяжные промежутки между электричками, где она, всё ещё с конспектом в руках, караулила свидания от пятницы до воскресенья. “Скажи, что я заболела, – писать старосте. – Приду в среду”.
Ни мамочкины увещевания, ни запоздалая зубрежка: отяжелевший от тишины университетский коридор, ожидающая зачетка, смиренные мины одногруппников – не помогли сохраниться после второго полугодия четвертого курса.
Они пристроили ее, к счастью, муж и мама. Почти как собачку в добрые руки. Только медсестрой в его же отделение. Талантливейший молодой хирург. “А еще красавчик-то какой – тихонькой за спиной, молодо, весело, от всех студенточек медколледжа – женатый только”.
Кого и когда это, впрочем, останавливало?
А Лесе…
“Что Лесе? Лесе у нас очень нравится, – отчитывалась мама главврачу”. “Ты чего морду скривила? – шёпотом. – Улыбнись хоть. И спасибо скажи, что на работу взяли, бездарь такую, да ещё и без образования”.
Ни уйти, ни убежать. Всё тут настолько знакомо, что временем и городским бюджетом обеленные коридоры на всех стыках выводят в детство, где она, пятилетняя, чинно коротает за бумажками долгие и строгие мамины приемы. “Вы на нее не смотрите. Это дочка моя. Вся группа у нее ветрянкой заболела. А мне ее не с кем оставить”.