“Это? Это – игла инсулиновая. Самая маленькая. А это капельница”, – такая старенькая, что до Бога ей гораздо ближе, чем до Леси, добрая медсестра – её всезнающий проводник.
Иглы, капельницы, стерильные повязки, дежурные родственники с дежурными апельсинами – это не ее мир, он несправедливо достался ей в наследство. Будто кто-то всемогущий решил всё за нее, привязал ее, непригодную совершенно, к этому месту.
“Ну когда домой а, мам?”, – меняя бутыль антибиотиков над кем-то целованным пулей, Леся всё ещё слышит её, скучающую пятилетнюю девочку.
“Никогда, – отрезает мама. – Не ной, Олеся!”
Муж и мама, ссохшийся и окончательно на этом прекративший стареть главврач, тень умершей давно советской медсестрички – все они были дома. Не смертные – жрецы в жутком самом и жизненно необходимом святилище.
На каталке – страшная авария, едва дышащее нечто из ожогов и нараспашку раздробленных костей. Не смотреть, не думать – забыть, побыстрее смыть дома.
– В операционную, – командовал муж.
Ни паники, ни отвращения, ни страха – беззвучная симфония профессионально перемещающихся рук. “Ну вот и всё. Ты чего такая бледная? Испугалась?”
“Нет. Нет, всё хорошо”.
Затушить истерику внутри. Никогда никому не говорить.
Досадная какая путаница. То ли где-то на небе ей выдали лишнего, то ли, наоборот, чего-то не доложили. Так или иначе, она родилась всего лишь смертной, с безотчетным, моментально наливающимся звоном в ушах ужасом перед кровью и изувеченными телами. Снова и снова. Отвратительно до тряски рук, прямо как на первой практике в морге. И только мамино будущее презрение удерживало от обморока.
“Я так не могу”, – однажды она сложила окровавленные перчатки, шапочку, халат. И ушла из коридора, из больницы, из жизни своей матери.
“Ты – мое самое большое разочарование. А перед коллегами-то как стыдно!” – сперва она, как обычно, кричала в трубку, а потом просто никогда больше ее не брала.
3
– Была ли у меня раньше собака? – спешное бутафорское собеседование со всей той же то ли глубоко усталого, то ли алкоголического вида заводчицей. – Да, дворняга обыкновенная. Но умная очень.
Пыталась даже отсудить у меня однушку.
– Очень жалела, когда ее не стало…
Там Леся повела долгожданными, из джинсовки выглянувшими рублями, и у нее, конечно, ничего больше не спросили.
“Хорошая юбка. Что значит не нравится?” – Лесе. “Её берем”, – продавцу.
“Какой ещё олин День Рождения? И что, что раз в году? Вас в классе 30 человек. К каждому что ли ходить? На дачу со мной поедешь, как собирались. Грядки копать”.
“Хочешь – не хочешь, вот съедешь от меня, там и решай. А пока ты в моем доме…”
Она воспитывала ее, как умела, хорошо, прилежно, как полагается. Словно некую рабочую породу, от которой требуется безоговорочное и бездумное послушание.
– Лесь, сделаешь за меня домашку? – Вера уже прожужжала молнией рюкзака. – А то я на собрание студсовета. А ее завтра сдавать.
– Ну хорошо.
К ней прирос намертво этот невидимый поводок. И Вера, ее соседка по комнате, управляла им легко и естественно.
– Почему не можешь пойти? Да ладно тебе! Погнали со мной. Потом эту свою нудятину допишешь…
Невзрачный, пятым курсом снятый дом на окраине, смердящие спиртом пластиковые стаканчики, вскрики и смешки – Вера сразу бросила ее одну.
– Хочешь выпить?
Как он заметил ее, почти прозрачную среди легких – один наклон – разноцветных платьев и условных топиков?
– Хочу.
В универе. В общаге. Среди красно-зелеными гирляндами облагороженных комнат. Он выглядел, как мечта – идеальный перевернутый треугольник плеч, огромные смуглые кисти. Не отворачивайся, нет. Смотри.
Лампа над ванной, как цветок на порыжевшей ножке – медленно умирает. Громадные кисти на шее. Нечитаемые, с искрящейся белой каплей глаза, черные, черные, черные. Задыхаться. Помада на губах уже совсем не липкая. “Как тебя зовут? А хотя нет, не говори. Я всё равно тебя найду”.
– Вы? Встречаетесь? – недоумевала Вера. – Он же просто огонь!
Ромашки по праздникам, розы на День Рождения, “Спокойной ночи” по вечерам, не выходящие из общаги кроватные битвы, когда Вера укатывала на выходные – зачем было спрашивать себя, нравится ей это или нет? Любой бы понравилось.
А главное – он знал, умел, как правильно. В машине на повторе играл Корж. Не спросил ни разу, что она слушает. Сам покупал белье и платья. “Нет-нет, это слишком откровенное. Разве что по дому носить. Впрочем, давай возьмем, если тебе нравится”.
Поездки, увлечения, фильмы – она состояла на 99 процентов из него. И, перебирая после эти милые семейные сувениры памяти, Леся не обнаружила там ничего от себя. Ни строчки. Ни желания. Разве что однажды, уже дома…