Рейн скользнул в тень за хозблоком, где под брезентом стоял старый, припавший пылью мотоцикл одного из санитаров. Не броский байк, а рабочая лошадка, на которую никто не обернется.
Действовать приходилось быстро. Он не чувствовал пальцев от холода, но когда руки коснулись металлических деталей, сработала мышечная память. Несколько секунд — и двигатель глухо отозвался, выбрасывая в сырой воздух струю едкого дыма.
Рейн сел в седло и включил передачу. Двигатель взревел еще громче. От резкого напряжения мышц его пронзила боль в боку, напоминая о себе вспышкой перед глазами. Он невольно прижал ладонь к повязке.
— Соберись!
Фыркнул он сам себе и двинулся с места.
Ровный гул мотора на пустом шоссе действовал усыпляюще, но Рейн не позволял себе расслабиться. Холодный ветер забивался под куртку, и каждый вдох на скорости обжигал легкие, как глоток ледяной воды. Он крепче сжал руль, и это движение — наклон корпуса вперед — вдруг вызвало из памяти фантомное ощущение.
В прошлый раз он не был один.
Рейн почти физически почувствовал, как Лиара прижимается к его спине. Тогда, когда мир вокруг них разлетался на куски, она была единственным источником тепла. Он вспомнил, как ее пальцы судорожно вцепились в его куртку, как ее дыхание прерывисто касалось его затылка через ткань.
Он помнил ее тело — напряженное, как натянутая струна, но при этом странно податливое, доверившееся ему в тот момент полной безнадежности. Она не просто ехала с ним, она вцепилась в него так, словно он был единственным твердым объектом в рассыпающейся реальности.
И он, привыкший чувствовать только тяжесть оружия и холод брони, тогда впервые за много лет ощутил чью-то жизнь так близко. Хрупкую жизнь, бьющуюся в бешеном ритме.
Рейн тряхнул головой, стараясь сбросить это наваждение. Сейчас ее не было за спиной. Была только пустота ночной трассы и тупая боль в боку, но тепло ее ладоней на ребрах Рейна, кажется, проникло в него глубже, чем шрамы.
В его мире никто не спасает просто так. Но она... она смотрела на него так, будто видела в нем что-то, что стоило спасения. И это пугало его сильнее, чем пули.
Мотоцикл накренился на повороте, уходя в сторону промзоны. Рейн знал, что там, за складами, у него есть место, где можно переждать пару часов. Но мысли все равно возвращались к ней. Ему нужно было понять, что делать с этой девчонкой, которая теперь навсегда была связана с ним этой тонкой хирургической нитью.
* * *
Кайден заглушил мотор во дворе за два квартала до дома. Он посидел в темноте несколько минут, глядя на свои руки. Они были чистыми, он отмыл их еще в ангаре, но ощущение чужой крови на коже въелось в память. Ему нужно было «переключить» тумблер с режима ликвидатора на режим мужа.
В квартире пахло домом. Тем самым запахом, который он пытался сохранить в памяти каждый раз, уходя на задание. Кайден замер в дверях спальни. Мирея не спала — она полулежала, обложившись подушками, и в ее руках была какая-то книга. Когда он вошел, она медленно отложила ее в сторону.
Кайден выглядел так, будто прошел через несколько кругов ада, и она видела это по тому, как неестественно прямо он держал спину.
— Иди ко мне, — тихо сказала она.
Он подошел, но не сел на рядом, а опустился на колени у кровати. Его руки — те самые руки, которые пару часов назад сжимали рукоять пистолета в холодном ангаре, — теперь осторожно коснулись ее ладоней. Мирея была теплой. Она пахла кремом для тела и чем-то неуловимо детским.
— Прости меня, — прошептал он, утыкаясь лицом в ее ладони.
— За что?
— За то, что я не могу дать тебе ту жизнь, которую обещал.
Мирея мягко высвободила одну руку и зарылась пальцами в его волосы, распутывая узлы напряжения, которые стягивали его скальп. Она не спрашивала про кровь на его манжете — он пытался ее застирать, но на светлой ткани остался едва заметный бурый развод. Она просто тянула его к себе.
Кайден осторожно приложил ухо к ее животу. Там, внутри, в абсолютной безопасности, билось сердце его ребенка. Маленькие, едва ощутимые толчки казались ему сейчас самым важным сигналом во Вселенной. Он закрыл глаза, пытаясь запомнить этот момент на молекулярном уровне: тепло ее кожи, мерное дыхание и это безмолвное прощение в каждом ее жесте.
— Пообещай мне, — прошептала Мирея, и в ее голосе впервые задрожала нотка страха. — Пообещай, что бы ни случилось... ты вернешься ко мне.