А грязнокровка принадлежала ему. Ему одному.
Только он имеет право убить её. Только он имеет права хоть как-то ей навредить. Потому что она — его. И это не обсуждается, потому что он уже давно всё для себя, но вот только понял только сейчас, когда её попытались убить.
Он не умел прощать, а это — тем более.
Парень знал, где находится спальня Розье. На Слизерине не было специальных чар, которые бы не пропускали мальчиков в комнаты девочек — просто потому, что здесь многие были уже давно помолвлены, а кланы родов за то, что их дочь обесчестят, могут и убить.
Он влетел в помещение и непроизвольно впал в состояние ещё более сильной ярости, увидев слизеринку, которая спокойно рассматривала свои ногти с отчуждённым видом, словно ничего и не произошло.
Хотя, даже если бы она рыдала и молила о прощении, он бы всё равно её не пощадил.
Том подошёл к Розье и схватил ту за шею, совершенно не контролируя себя. Девушка, задыхаясь и видя красные отблески в глазах Риддла, истошно завопила, но он быстро это исправил, второй рукой залепив ей пощечину.
— Как ты посмела тронуть её?
Девушка посинела и открыл рот, но не смогла сказать и слово. Тому же было абсолютно наплевать на её мучения. Он встряхнул её и зарычал:
— Кто тебе разрешил?
Он снова ударил её. Видя закатывающиеся глаза и приближающийся к слизеринке обморок, парень отбросил Розье подальше от себя и посмотрел на неё, как на мусор.
— Я, кажется, задал вопрос, — сказал он таким голосом, что стало ясно — если она сейчас не ответит, то… всё будет очень плохо.
Розье прокашлялась и посмотрела на Тома глазами, полными слёз.
— За что ты со мной так? Она же просто грязнокровка!
«Грязнокровка, грязнокровка, грязнокровка».
Да, она грязнокровка.
Но она его грязнокровка.
И он не позволит ни одной чистокровной стерве тронуть её.
— Если что-то подобное произойдёт ещё раз, я убью тебя. Это не шутка. Я говорю абсолютно серьёзно — я вспорю твой живот и пришлю твои кишки конвертом к твоей матери, если ты тронешь её хоть ещё раз, хоть пальцем, — на последних словах он уже кричал.
Девушка оцепенела от ужаса.
Том, её Том, такой галантный, сильный и властный… Сейчас он был её персональным ночным кошмаром.
— Ты поняла? — холодно спросил он, но было ясно, что он в любой момент может сорваться.
Валери судорожно закивала.
— Не слышу! — вскрикнул он.
Девушка свернулась калачиком на кровати.
— Я всё поняла, — тихо сказала она, плача.
Риддл, не говоря ни слова, развернулся и ушёл, а девушка осталась подвывать от страха и боли.
«Это всё сон, страшный сон», — успокаивала она себя, но это не помогало, потому что это не было сном, и девушка это прекрасно знала. Она сама всё разрушила своей ревностью.
Тем временем из своего кабинета вышел директор Диппет. Он, увидев своего ученика, растянул губы в улыбке и сказал:
— Том! Так как из-за этого досадного происшествия уроки отменены, ты можешь прямо сейчас камином направиться в больницу.
Риддл заставил себя улыбнуться в ответ.
— Большое спасибо, сэр.
Они прошли в кабинет, откуда он и должен был переместиться. Напоследок директор похлопал его по плечу и намекнул:
— Она сейчас очень одинока, так как даже её подругам я не разрешил навестить девочку — лишь для тебя сделал исключение, так как вы состоите в других отношениях. Так что ты можешь подбодрить Гермиону и показать ей то, как ты о ней заботишься. Скажи, что волновался — гриффиндорская принцесса тут же растает.
Том кисло улыбнулся.
Да, конечно. После того, что он ей сделал, просто невозможно взять и растаять. Хотя он действительно волновался. По-своему — так, как умеет.
На месте назначения его уже ждали. Молодая медсестра посмотрела на его с сомнением и спросила:
— Вы — Том Риддл?
Парень обаятельного улыбнулся и кивнул, отчего девушка отчаянно покраснела и вдруг растеряла все слова.
— Тогда пойдёмте, — промямлила она и отвернулась, скрывая за ширмой густых волос красные щеки.
Том усмехнулся — глупые девушки, которые ведутся на внешность, никогда не изменятся. Почему-то подумалось, что Грейнджер никогда не велась на его внешность — всегда ненавидела и соперничала с ним.
«Точнее, пыталась», — подумал Том, но ему пришлось признать, что он слегка покривил душой. Грейнджер соперничала с ним вполне успешно. Тем более для грязнокровки.
Возможно, именно в этом причина того, что он не воспринимает её, как… Точнее, того, что он воспринимает её как-то странно. Так, как Тёмный Лорд просто не должен воспринимать кого-либо.
Если он сейчас вновь начнёт думать об этом, то точно сойдёт с ума. Впрочем, кажется, это уже случилось. Она уже свела его с ума, потому что остановившись перед дверью, он понял, что его сердце слишком сильно бьётся.
Оно не должно биться так, словно вот-вот выпрыгнет из груди. По его лбу не должна течь тонкая струйка пота. Его руки не должна сотрясать мелкая дрожь.
Тем не менее, всё это происходит.
Том был недоволен, Том хотел рвать и метать, но… Он был бессилен.
Бессилен против неё.
Хотелось рычать и биться головой об стену.
Зачем он вообще пришёл сюда? Что заставило его поганый тогда попросить у Диппета встречу с Грейнджер?
Том зажмурился, отчаянно не желая верить в то, что сейчас происходит. А точнее, в то, что сейчас происходит с ним.
К тому времени медсестра уже ушла, оставив его одного стоять перед дверью.
Он точно свихнулся.
Потому что он нерешительно тянет руку к ручке двери и его голова кружится. Потому что его нервы уже на пределе.
Потому что он одновременно хочет и не хочет видеть одновременно любимое и ненавистное лицо.
Любимое.
Том отшатнулся от двери и облокотился на стену.
Ненавистное.
Том сделал робкое движение вперёд.
Слишком сильно, слишком больно, слишком непонятно.
Слишком.
Том схватился за голову и разворошил пряди, и без того похожие на воронье гнездо. Прямо как у Грейнджер.
Нет, только не она, только не опять.
Парень сглатывает и вновь приближается к двери — осторожно, боязливо, словно за ней его ждёт смертельная опасность.
Впрочем, так и есть. И опасность действительно смертельная, потому что он готов убить себя, лишь бы не испытывать то, что он испытывает сейчас.
Потому что это неправильно.
Лучше погибнуть великим Тёмным Лордом, чем остаться рабом этого чувства.
Он не мог произнести слово «любовь» даже в мыслях, потому что так было безопаснее. Если он этого не признает, значит этого и нет вовсе.
Глупо.
Как же всё это глупо.
Подобные отговорки перестали помогать ещё полгода назад.
Отчего-то он начал верить в так называемые переломные моменты. Просто раз — и перемкнуло. Просто два — и пробило. Просто три — и всё уже никогда не будет, как прежде. И уже ничего нельзя поделать.
Или идти дальше, или идти вперёд — путь назад просто напросто отрезан. Кем? Неизвестно. Зачем? Тоже непонятно.
Но, тем не менее, это есть.
Это чувство в груди, которое заставляет корчиться в душевных муках. Раз за разом погибать в собственном огне. В огне собственной души.
Он считал себя особенным, потому что верил в то, что у него нет никакой души вовсе.
Но она есть.
Она течёт по его венам, делая кровь горячее.
Она проникла в его сердце, учащая пульс.
Она заставляет его совершать необдуманные поступки.
Она делает то, что ей не позволено.
Делает то, что делать в принципе невозможно.
Том схватился за ручку двери и втянул в себя воздух, пытаясь надышаться, словно перед смертью.
Он пытался устранить её.
Он пытался задушить все эти чувства на корню.
Она является сорняком, который уничтожает прекрасные цветы.
Он упустил тот момент, когда можно было что-то исправить.
Теперь он будет расплачиваться за это всю жизнь.
Потому что отныне он раб.