Она чувствовала чуть заметное дыхание пастора у своей шеи. Он был будто воздухом из её лёгких, безмятежным пространством вокруг.
С последним звоном её руки потяжелели и опустились. Неровно дыша, Наталья отпустила канат и отошла, сев рядом на скамейку. Пастор одобряюще улыбнулся и закрыл дверцу. Он сел рядом, и они долго рассматривали цветные тени на полу и стенах.
— Мисс Таданобу, — произнёс пастор чуть слышно. — Знаете, почему я на самом деле приехал служить в Японию?
— Почему? — удивлённо спросила Наталья.
— Все боги и идолы здесь одинаково равны. Они живут в том же мире, что и люди, и не рождены приносить благодать или поучать. Они лишь отвечают по-своему тем, кто просит, — поведал пастор слабо, воздушно улыбаясь. — Ками в японском синтоизме, те, кому поклоняются, не уличают людей в греховности.
Его голос словно мёд расплывался в её голове, залечивая гул в ушах от колоколов.
— Вы странный пастор для католической церкви... — заявила она с неловкой улыбкой.
Пастор усмехнулся, посмотрев ей в глаза:
— Вы считаете, это католическая церковь?
— А какая тогда? — резонно спросила Наталья, заигрывая с пастором. А что? Все ритуальные атрибуты, одежда, вид церкви — всё было в стиле католицизма.
Пастор перевёл взгляд на витражное стекло, излучающее свет, и через пару секунд произнёс со той самой тонкой змеиной улыбкой:
— Церковь Ангела.
Он не поворачивался к ней. Просто смотрел куда-то в окно с витражами.
— Странно. А выглядела, как католическая.
Пастор улыбнулся.
— Для всего нужен ритуал. Для меня привычнее католические обряды, — заявил пастор таинственно. — Вы же давно в Японии. Что бы вы сказали о местной католической церкви?
Наталья задумалась и неуверенно ответила:
— Её почти нет?..
Пастор усмехнулся:
— Правильно. Южная Корея по сравнению с Японией в три раза меньше по размеру, но приход там в пятнадцать раз больше. О чём это говорит? Японцам такая вера не нужна. Для них религия — это не самопожертвование. Это часть их бытовой жизни. Поэтому сюда они приходят помолиться об удаче. Даже главной богине, Аматэрацу, японцы поклоняются для того, чтобы она исполнила их желания. Также и здесь. Сначала люди приходят посмотреть на такой большой и красивый храм. На статуи. В них возникает интерес, и рано или поздно они приходят на службу. И когда их маленькое желание, что они загадывают в глубине души, исполняется здесь, они приходят снова. А затем снова. Прихожане не считают этот храм католической церковью. Хоть это место определённо похоже на неё. Люди, которым нужны ограничения, что предоставляет Господь, сюда не приходят.
— Я видела у вас здесь и местных корейцев...
— Да. Прийти для них сюда — зачастую ошибка.
— Почему? — удивилась Наталья.
Пастор Ви наклонился к ней мягко, словно к ребёнку:
— Где-то в девятнадцатом веке один католический прелат сказал о корейцах очень точную фразу: «Корейцы — это уникальный народ без религии, нетерпеливо ожидающий стать ярыми верующими». Когда пастор Пак проводил для них службы, он вынуждал их хлопать в ладоши и танцевать до изнеможения. Это то, что делало счастливыми и его, и их. Корейцы видят в пасторе шамана. Ярого, харизматичного и властного.
— Но почему они заканчивают жизнь самоубийством?..— спросила Наталья давно интересующий её вопрос.
— Если ты сюда приходишь за верой и чёткими указаниями, и не видишь ничего дальше одного единственного своего желания приобщиться — ты обречён на вечное уныние. Но я даю каждому шанс. И среди корейцев много тех, кто приходит сюда вновь. И среди японцев много тех, кто больше никогда не возвращается.
— Странно. Людям же всегда мало...
— Желание к физическим предметам — это лишь обманка. Желание сделать очередное приобретение или собрать вокруг себя гору денег — это всё суррогат истинных желаний.
Наталья смотрела на его змеиную улыбку. Что-то внутри её загоралось и угасало с каждой секундой. Пастор Ви протянул руку к её лицу, и спокойно, медленно провёл ладонью по её щеке. Наталья чувствовала в себе и замирание души, будто от невидимого страха или волнения, и какое-то тепло одновременно. И страх непозволительного. Заботливо, будто обращаясь с ребёнком, он медленно убрал прядь её волос за ухо, и, улыбаясь, произнёс: