Второй поцелуй был уже другим. Это был не вопрос, а утверждение. Его губы разомкнулись, и я ощутила вкус, который сводил с ума. Дым и мед, пепел и гранат, металл и незнакомая, острая пряность. Это был вкус его сущности, и он был пьянящим. Его язык, шершавый, как у крупной кошки, коснулся моего, и по моему телу прокатилась судорога сладострастия.
Я вцепилась пальцами в его мощную шею, притягивая его ближе, глубже. Он ответил мне с той же силой. Его объятия стали жестче, почти грубыми. Он приподнял меня с подушек, прижимая к своей груди, и я ощутила всю мощь его торса, каждую выпуклость мускулов под серой кожей. Его когти впились в ткань моей майки на спине, но не разорвали ее — лишь натянули до предела, и этот звук рвущейся нити был неприличным и возбуждающим.
Мы дышали в унисон, тяжело, прерывисто. Он оторвался от моих губ, и его горячий рот принялся исследовать мою шею. Он не целовал — он пробовал на вкус, водил шершавым языком по чувствительной коже, слегка покусывал, и от каждого прикосновения по мне бежали мурашки, а между ног завязывался тугой, горячий узел желания.
— Азазель… — простонала я, уже не помня себя.
Он рыкнул в ответ, и вибрация этого звука отозвалась во всем моем теле. Его ладонь скользнула под мою майку, и холодная кожа его руки обожгла мой живот. Он был прохладным, но его прикосновение вызывало пожар. Его пальцы, грубые и невероятно ловкие, медленно поползли вверх, к моей груди.
Я откинула голову назад, позволяя, приглашая. Все мысли уплыли. Оставались только ощущения. Вес его тела, прижимающий меня к матрасу. Запах — дымный, дикий, мужской. Вкус его на моем языке. И нарастающее, нестерпимое давление его ладони на моей груди.
Когда его пальцы, наконец, коснулись моего соска, я вздрогнула и вскрикнула. Он был твердым, как бусина, и невероятно чувствительным. Он принялся водить по нему подушечкой большого пальца, сначала медленно, потом быстрее, а его коготь выписывал вокруг него опасные, восхитительные круги. Волны удовольствия раскатывались от груди по всему телу, заставляя мой таз непроизвольно двигаться в поисках трения.
Он низко заурчал, его дыхание стало горячим и влажным на моей коже. Другой рукой он стащил с меня одеяло, и его взгляд, пылающий, полный первобытного голода, скользнул по моему телу, задержавшись на треугольнике трусиков.
— Хочешь? — прошептал он, и его голос прозвучал прямо у меня в голове, густой и соблазнительный.
— Да, — было все, что я могла выдохнуть.
Его коготь зацепил тонкое кружево на моем бедре. Один резкий, точный рывок — и ткань рассеклась беззвучно, как будто ее и не было. Холодный воздух коснулся моей обнаженной кожи, но стыда не было. Было лишь лихорадочное ожидание.
Он смотрел на меня. На всю меня. Его взгляд был настолько физическим, что я чувствовала его, как ладонь. Потом он медленно, не отрывая глаз от моих, опустил голову между моих ног.
Первое прикосновение его языка туда заставило меня взвыть. Это было нечто совершенно немыслимое. Шершавая, прохладная поверхность, которая вызывала обжигающий трепет. Он не просто ласкал — он изучал, пробовал, впитывал каждую каплю моей сущности. Его техника была нечеловеческой, инопланетной. Он находил такие точки, о которых я не подозревала, и терзал их до исступления, то нежно, то почти болезненно-приятно.
Я металась по постели, вцепляясь пальцами в простыни, слыша собственные стоны, дикие и незнакомые. Мое тело больше мне не принадлежало. Оно было его инструментом, его территорией. Волна оргазма накатила внезапно, сокрушительно, вырывая из горла беззвучный крик. Она была такой сильной, что у меня потемнело в глазах, и все тело на мгновение обмякло.
Он не останавливался. Он пил мои соки, его язык продолжал свою работу, выжимая из меня новые и новые спазмы, пока удовольствие не стало граничить с болью. Я рыдала, смеялась и умоляла его остановиться, но в то же время прижимала его голову к себе сильнее.
Только когда я окончательно обессилела, он поднялся. Его лицо блестело от моей влаги. Его глаза горели триумфом и такой нечеловеческой нежностью, что у меня сжалось сердце.
Он лег рядом, притянул меня к себе, и я прижалась щекой к его груди, слушая тот странный, мерный гул, что заменял ему сердцебиение. Мы лежали так, сплетенные, и мир за пределами этой кровати перестал существовать.
Утром я проснулась отсыревшей и разбитой, но с чувством, которого не знала никогда. Я была… заполнена. От паха до кончиков пальцев тянулась приятная, гудящая боль.