Глаза Добрынина полыхнули мраком. Мой ответ ему явно не понравился, но, с другой стороны, а что он мог сделать-то по сути? Надавить на меня не получится, нет у него рычагов, так что остается только одно: заинтересовать меня. Тайная Канцелярия — структура серьезная, наверняка у них есть то, что может мне понадобится. Теперь осталось посмотреть, поймет ли опричник мои намеки.
— Что ж, Алексей Николаевич, это уже похоже на деловой разговор, — Добрынин загнал свой мрак поглубже и усмехнулся, — мне нужно еще немного времени, но я уверен, мы найдем общий язык.
— Конечно найдем, Павел Андреевич, — я кивнул и достал из кармана один из артефактов, созданных для меня Кругловым.
Это был перстень, который помогал в поисках демонов. Мне он не нужен, но я изначально планировал, что рано или поздно у меня появится помощник, который не сможет видеть демонов.
— Держите, — я протянул перстень опричнику, — с его помощью можно увидеть второе лицо человека. Если внутри него будет тварь, вы или тот, кто будет использовать перстень, увидите это.
Добрынин взял перстень, при этом глянув на меня странным взглядом. Видимо, в его системе координат никто просто так настолько ценные вещи не раздает. Эх, мало ты еще знаешь, Павел Андреевич, очень мало. Видимо, тварь, что тебе попалась, была сильна, но недостаточно, чтобы обладать всей полнотой информации. Но ничего, со временем я, так и быть, раскрою перед тобой все карты.
Эти мысли промелькнули в моей голове быстро, тут же уступив место другим. Наш разговор с Добрыниным закончился, и я проводил его до выхода. Перед тем как сесть в свой автомобиль, Павел Андреевич смерил меня долгим, задумчивым взглядом, но так ничего и не сказав, уехал. Но что-то мне подсказывает, что он еще вернется, причем очень, очень скоро…
— Ты хоть понимаешь, что ты наделала⁈ — голос Ирины Николаевны звенел на грани истерики, отражаясь эхом от высоких потолков особняка. Особняка, за который платил её бывший муж.
Ругань началась прямо с порога, Ева даже не успела толком раздеться. Стояла сейчас в домашних тапочках и пальто, не окончательно понимая, что вообще происходит. Хотя… мыслишка, конечно, была. По всей видимости, кто-то узнал её во время открытия трактира Светлова, передал дальше, дальше и дальше. В итоге новость дошла до князя. Причём наверняка по пути она обросла мерзкими лживыми подробностями. Возможно, со слов добрых людей, она вела себя «как-то не так», или ей угрожала опасность, или она вообще вышла на сцену голой. Почему? Ну вот потому что.
— Мам, ты про что?
— Ты знаешь!
Ну да, всё так и есть. Других косяков Ева за собой просто не знала.
— Мам, я просто пела. В хорошем месте. Хозяин — дворянин, и публика была более чем адекватная. Весь высший свет города, — Ева очень постаралась, чтобы голос звучал спокойно, однако актёрская игра давалась ей куда хуже, чем вокал. — Что за трагедия?
— Трагедия⁈ — даже не подумала понизить тон мать. — Это не трагедия, девочка моя, это комедия! Княжеская дочь поёт в трактире! Да ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны⁈ Тебя уже все обсуждают!
— Кто «все»?
— Все! «Юсупова зажигает в кабаке, как последняя»…
— Как последняя кто? Договаривай, мам.
Ирина Николаевна осеклась. Отвернулась от дочери и пошла к окну, попутно заламывая пальцы.
— Отец в бешенстве, — уже тише сказала она. — С тобой говорить не собирается. Сказал передать… ох…
— Ну же? Сказал, что отречётся? — Ева криво усмехнулась. — Угадала?
— Типун тебе на язык! — мать снова вышла из себя. — И не смей так говорить об отце, он бы никогда так не сделал! Он желает тебе добра! Но всему есть предел, моя дорогая, и если ты и дальше хочешь получать от него финансирование, то должна вести себя достойно. Поверь мне, это невеликая плата за то, что ты имеешь!
— Ага, — Ева медленно кивнула. — Расклад следующий: либо я бросаю музыку, либо меня вышвыривают из семьи?
— Слушай…
Мать устало вздохнула.
— Музыка! Ты не слышишь вообще, что я говорю? Отец прекрасно мирится с тем, что дочь хочет заниматься вокалом, и даже всячески поддерживает это. В конце концов, занятие благородное. Но эти… выступления, — слово «выступления» Ирина Николаевна выплюнула с омерзением. — Зачем, Ева?