— А что, было и такое?
— Конечно.
Он подумал: что же происходило между нами, о чем я представления не имел, — или она забыла, как еженощно, буквально каждую ночь... Что же ее занимало больше, чем это?
Черная маска лежала на стуле возле его широкой постели, на которой лежала Роз, изрядно пьяная, с блаженной улыбкой; движения ее замедлились, словно она тонула в прозрачном сиропе. Ослиная голова, хоть и стояла на полу, оставалась в каком-то смысле на плечах Пирса: там и останется надолго.
— Мне, — повторила она, расчесывая длинные волосы обеими руками, — мне важно было другое.
Он так сильно заблуждался во всем остальном, что и тут она, может быть, права. Да, ее слова вдруг оказались правдоподобны, очевидны и даже несомненны. Не он служил ей, дабы она осознала собственную природу и уступила ей, — нет. Это она из великодушия, или же любопытства, или необычайной уступчивости — что бы там ни было (любовь, нет, пожалуй, не любовь), — она заставляла себя удовлетворять дотоле не раскрытые потребности, которые открывала, распознавала в нем.
Да, точно. С самого начала. Он, верно, никак не затронул ее — уж во всяком случае, так глубоко и всеобъемлюще, как полагал; не прошел узкой горячей тропой прямо в ее средоточие. Ни фига. Она обманом заставляла думать, будто нуждается в чем-то, понимая, что это нужно ему самому. Может быть, она даже охотно давала ему то, в чем он так явно и остро нуждался, чего так жаждал. Если ребенок замарался или слишком уж громко вопит, терпеливая нянька мирится со всем, выполняет свою работу, играет свою роль — до того дня, когда это становится слишком обременительным.
«Но тебе понравилось? — спросила она в первый раз, дрожа и плача в его объятиях после всего, к чему он ее принудил. — Тебе правда понравилось, правда, правда?»
— Знаешь, я должен тебе сказать, — пробормотал он, и горло засаднило, будто слова его терли. — Я. Я никогда, понимаешь. Я никогда ни с кем раньше такого не делал. Никогда и ни с кем.
— Да? — Она улыбалась. — Трудно поверить.
— Я действительно не... — Он запнулся. — То есть правда не...
Но больше ничего не смог сказать, потому что даже ее разъезжающиеся в полузабытьи глаза говорили, что она совсем не верит, никогда не верила и не поверит ничему, что он скажет на этот счет. И он сам приучил ее к этому.
— Стоп, слушай-ка. — Она чуть приподнялась на локте. — Ик. Когда ты мне звонил в тот раз. Ты говорил, что собираешься сказать что-то очень важное. Ик. А потом не стал говорить.
— А... э... — сказал Пирс и сел на краешек кровати.
Почему это каждый день, каждый час, промчавшись, тут же уносится в глубокую древность, и не вспомнить его, разве только гипотезы строить? А потом осознаёшь его последствия и приходится расхлебывать.
— Да, в общем, бред. Сумасшедшая идея. — (Она, все так же улыбаясь, ждала.) — Ну. Я думал. Я думал, что это выход или там проход... способ преодолеть наши трудности.
— Какие трудности?
— Я хотел попросить тебя, — он бросился вниз очертя голову, — выйти за меня замуж.
Но она отключилась на миг — задремала или задумалась — и вернулась, пропустив его слова мимо ушей.
— Что ты сказал?
— Я хотел попросить тебя, — повторил Пирс, и его стал разбирать дикий смех; грустно все до идиотизма, просто фигня какая-то, — выйти за меня замуж.
— А.
— Детей завести, — сказал Пирс. — Может быть.
— Ой, господи. Бог ты мой, это так, ик, мило. — Ее глаза заблестели даже сквозь алкогольный туман. — Пирс.
— Я думал: если ты согласишься, если захочешь, тогда я...
— Ой, — сказала она. — Но ты же знаешь, честное слово. Я не могу выйти за человека, который не разделяет моей веры.
Тут он и впрямь рассмеялся тихонько, над собой и над нею. Но больше все-таки над ней: над ее рассеянно-пьяной, но вполне серьезной уверенностью, жившей в ней словно с незапамятных времен, а на самом деле обретенной лишь месяц назад; знать бы, каково это — говорить на новом языке с такой убежденностью.
— Конечно, — сказал он. — Конечно, я понимаю.
— Ик, — сказала она.
— Мне это просто взбрело в голову. Вожжа под хвост попала. Понимаешь.
— Ик, — повторила она и в смятении попыталась встать. — Ой, ик, нет. Опять у меня, ик, началась икота. Терпеть не могу. Теперь несколько часов буду икать. Ик. У меня вечно так.
— Попей воды, сложи руки за спиной. Задержи дыхание, подыши в пакет.
— Пробовала как-то и, ик, вырубилась.
— Я тогда подумал, — Пирс вернулся к прежнему, — что если бы ты могла согласиться, то я мог бы смириться, ну... С чем угодно. Не знаю, почему так подумал. А почему бы тебе не помолиться?