Труднее всего — как само действие, так и рассказ о нем — был въезд в Конурбану, когда город подкатился к нему наконец по текущему навстречу шоссе; надо было съехать с магистрали там, где знаки указывали «в центр», и кружить по недостроенным развязкам, по временным бетонным спускам в одну полосу, где желтые и даже оранжевые знаки предостерегали его, и некоторые были окружены горящими лампочками. Но он справился и с этим, сжимая руль так крепко, что онемели пальцы, и стал искать знакомые улицы, хотя бы ту площадь с монолитом. Пирс, конечно, вспомнил бы и дом Роз, и тот перекресток, на котором торчал в страхе и растерянности, — но стоило выехать из центра, и каждый перекресток стал казаться тем самым. Пока — так не бывает! — Пирс не остановился перед светофором на широкой и бедной улице, которая называлась Механической; он припомнил ее, совершенно случайно свернул в нужную сторону, вскоре выехал на пересечение с улицей, на которой жила Роз, самым краем глаза зацепил ее название и опять свернул правильно — в общем-то, шансы были пятьдесят на пятьдесят, но не для Пирса, — и через несколько кварталов боязливого ожидания он увидел ее красный автомобильчик, нет, взаправду увидел: тот стоял возле ничем не примечательного здания, ее дома. Вот так все это случилось на самом деле, здесь, в этом городе. Он припарковался за ее машиной; а когда вышел, увидел, что одно из ее колес спущено.
И это еще не все. Лобовое стекло было целым, но вместо маленького, со стороны пассажира, стоял неровный кусок мутного пластика. «Окно разлетелось, — сказала она, — с твоей стороны».
Что за черт. То самое окно, которое он невольно и неотвязно пытался закрыть, снова и снова давя на рукоятку. Как, без сомнения, и все прочие ее пассажиры. И от напряжения оно в конце концов просто...
Во всяком случае, это не Дьявол. Или, скорее, тот дьявол, что прячется в вещах, созданных руками человеческими, материальный дьявол, который просто выполняет свои обязанности, ничего личного. Пирс готов был рассмеяться (долго же он мучил себя этим) — но не рассмеялся.
На двери подъезда имелась кнопка, а рядом павлинье-зелеными чернилами были выведены фамилия и осторожный инициал вместо имени. Он нажал на кнопку, и пауза так затянулась, что он уж с облегчением решил — никого нет дома; но тут прозвенел ответный сигнал, и дверь отворилась — Пирс даже ручку не успел отпустить. Подняться на один пролет вверх и постучать. Открыла женщина, но не Роз; Пирс ошеломленно поискал, в какую еще дверь постучать, — да, но то совсем другая, а стучаться надо как раз в эту; женщина, внимательно наблюдавшая за ним, спросила:
— Вы ищете Роз?
— Да. Простите.
— Она уехала.
Уехала, значит.
— В смысле, не насовсем. Думаю, она вернется, но вот сейчас в отъезде. Ей не сказали, сколько времени все займет.
В редких темных волосах его собеседницы кое-где розовели большие бигуди, и по их расположению можно было догадаться, как она хотела бы выглядеть и насколько она близка к цели.
— Она разрешила мне тут пожить, — сообщила женщина. — С прежней квартиры мне пришлось съехать.
— А-а. Угу. — Он стоял, колеблясь, как пламя свечи.
— Может, зайдете? — спросила она. — Может, вам надо позвонить или еще что-нибудь? Жаль, что ее нет дома. Издалека добирались?
— Да-а, — сказал он, помотал головой и пожал плечами.
— Вы по делу?
— М-м, нет.
В конце концов она поняла, что сам он определиться не способен, взяла его за руку и затащила в квартиру.
— А то дом выстудим.
— А куда... — произнес он, пытаясь вспомнить эту комнату, эту мебель, напоминавшую ту, что он видел и трогал недавно, но не обязательно ту же самую. — А куда она поехала?
— На запад, — ответила женщина. — В Индиану. — Жаль, что она не сказала вам. Если бы она знала, что вы приедете...
— Нет, она не знала.
— А.
— Мексико, — сказал он. — Мексико, Индиана. Правильно?
— Ну да, — сказала она осторожно.
Пирс сообразил: и выглядит он, и разговаривает так, что собеседница его вот-вот замолчит — она ведь сама, конечно, одна из них.
— Я, э-э, ее приятель, — сказал он и улыбнулся, вероятно, вовсе не ободряюще; однако она улыбнулась в ответ.
Из спальни послышался детский голос:
— Бобби. Бобби. Бобби.
— Он не умеет произносить «мама», — пояснила женщина. — Проблема со слухом.
— Можно, я присяду? — спросил он.
— Конечно, конечно.
Она глядела, как он садится на стул — осторожно, пробуя на прочность, словно боялся, что тот сломается или ножки подогнутся. Затем сходила к ребенку, который яростно — или испуганно — тряс прутья манежика. На кухонном столе лежало Евангелие, не белая книга Роз, а другая, на вид новая, но уже утыканная закладками.