– То есть, вы бродяжничали. Я правильно поняла?
– Да. И что в этом такого?! – Девушка так забавно возмутилась, что я не могла не улыбнуться. – Мы жили, как хотели! Мы были счастливы! Но злая судьба занесла нас сюда…
– Не самое плохое место…
– Да нет же! – Воскликнул вдруг Феликс. – Может быть для тебя, Ева, и не самое плохое. Но для нас… Этот самолет в клетке очень символичен. Мы так же, как и он - не можем вылететь из этого желтого удушающего колодца, вернуться к степям, дорогам, городам, музыке! Но, мы сломаем эти прутья.
Он так уверен в себе, этот Феликс. Он обещает сломать прутья. Да только как он собирается это сделать? Смутное, не оформившееся беспокойство зародилось в моей душе… Лишь бы эти двое не сотворили чего-нибудь! Нужно сообщить Линде, чтобы она сказала Габриэлю приглядывать за ними.
Прекрасные бродяги… После этого разговора я почти влюбилась в них… Изумрудные глаза Феликса, и персиковые волосы Клементины… Вечером, лежа на постели в своей палате, я представляла себе бродяг, как моих новых замечательных друзей. Мне казалось, что жизнь моя заиграла свежими красками. Но… надолго ли это? Бродяги все же беспокоили меня, ведь мысли их текли в совершенно неверном направлении. А еще меня беспокоила Линда, которая, как мне казалось начала все более и более от меня отдаляться. И дело тут, похоже, было совсем не в избытке ее работы. Она будто… боялась меня?
***
Все последующие дни, снова были серыми и холодными. По утрам, на редких пучках пожухшей травы, и ветвях ореховых деревьев, уже полностью лишенных листьев, я видела серебро инея. Все дальше от лета, все ближе к зиме, в холодную неизвестность…. Но во мне теплилась надежда, что, когда выпадет снег, снеговика я буду лепить не одна.
Феликс с Клементиной… Невозможно было не думать о них! Эти двое прочно засели в моей голове. Размышляя о своих новых знакомых, я неизменно чувствовала сладкий трепет в груди. Но и боялась того, что они могут совершить…
Феликс сказал, что сломает прутья этой клетки. И что же он намерен делать? Что, они оба намерены делать? Лишь бы не натворили каких-нибудь глупостей. Мои милые прекрасные бродяги! Свыкнетесь с вашей новой реальностью, и не совершайте глупостей. Останьтесь, пожалуйста, со мной!
Линде, я так ничего и не сказала. Не сказала потому, что не хотела потерять их. Ведь из-за моего донесения, их могли отделить от меня, и поместить в более строгие условия содержания. А я не желала расставаться с теми, кого только-только обрела…
Однажды, во внутреннем дворе, я стояла под тем самым ореховым деревом, на ветви которого видела жуткую фигуру повешенного. Я стояла, рассматривая темный след на ветке, глубокую потертость, которую вполне могла бы оставить веревка… Это точно след от веревки, но… слишком старый. Ему наверняка десятки лет, а ведь висельника я видела совсем недавно. Значит, туман являет призраков? Он ведь показал Линде ее умершую мать…
Следовательно, когда-то кто-то повесился в этом желтом каменном колодце, на этом самом дереве, под которым я стою сейчас… Жутковато, и интересно…
Я услышала за спиной шаги, и обернулась. Это были они, мои любимые бродяги. Но правда сегодня, что Феликс, что Клементина, оба выглядели из рук вон плохо.
Феликс был мрачен и бледен. Клементина судорожно обнимала себя руками. Весь загар с ее кожи давно сошел, уступив место нездоровой землистости.
И глаза у них обоих потускнели. Я как ни старалась, не находила в этих глазах былого света…
Но все же, Клементина улыбнулась, взглянув на меня.
– Привет, Ева. – Она помахала мне рукой.
– Привет. – Я подошла к ним ближе. – Выглядишь, честно говоря, немножко скверно, Клем.
Девушка отмахнулась.
– Ой, ты бы себя видела. – Потом она попыталась рассмеяться, и… не смогла. Я отчетливо видела, что она действительно хотела этого, но вдруг что-то словно заморозило уже готовый родиться смех. – Он продолжает мучать меня. – Она вздрогнула. – Доктор Григорович! Он… Я даже не знаю, что он делает. Он вводит меня с помощью наркоза в глубокий сон, а просыпаюсь я уже в палате, и все тело у меня жутко ноет. Но нигде нет никаких ран, шрамов, ничего подобного. И все же он что-то делает! Он еще даже резать меня не начал, а я уже на пределе!
Дрожащими руками она подняла сухие листья с земли, и принялась мять их в ладони.