Остаток пути, впрочем, прошел без приключений, снова полил дождь, зарядивший на это раз, похоже, надолго, глинистая дорога раскисла, и копыта лошадей скользили по ней, облипая желтовато-коричневой грязью. Хорошо еще, лошади были подкованы. Маленькие, неказистые, со спутанной гривой, они мало напоминали злых рыцарских жеребцов.
— Мунгальские, — пояснил Олекса, со знанием дела похлопав лошадь по холке. — Добрые кони, выносливые. Токмо рыцари их не любят — не под стать им. Оттого и не так ценятся, но все равно, ежели с умом продать — наварец получим хороший.
— Продать, — хмыкнул Ратников. — Ты подожди загадывать — сначала доехать бы!
Доехали, хотя последнюю часть пути лошадок пришлось вести под уздцы — слишком уж глинистой да скользкой была дорога, потом еще свернули на узенькую лесную тропу. Над черными верхушками елей быстро темнело небо. Дождь так и лил не переставая, под ногами и под копытами коней чавкало, а вскоре и вообще пошел сплошной бурелом, запахло какой-то гнилью.
— Все, — оборачиваясь, промолвил юноша. — Похоже, приехали.
Михаил вскинул глаза:
— Так приехали или «похоже»?
— Лошадок придется отпустить, — вздохнул Олекса. — Привязать — так волки сожрут или медведь.
— Ну, так отпустим, черт с ними! Вообще, долго еще?
— Посейчас тут, у дубка, заночуем. В болотину в темень соваться — себе смерти искать.
«Дубок» оказался старым и раскидистым, с толстым узловатым стволом и корявыми ветками, торчащими, словно загребущие руки какого-то сказочного великана. Там, под широкою кроной, и заночевали, отпустив коней. Спасибо разиням-кнехтам — в переметных сумах оказался и хлебушек, и зеленый лучок, и печеная рыбка, и даже плетеная баклажка с ягодной брагой, которую продрогшие от дождя путники тут же и выпили, а уж потом, устроив шалашик, принялись за еду.
— А погоня сюда не доберется? — все опасался Ратников. — Не на слишком ли приметном месте ночуем?
Олекса лишь отмахнулся:
— Не, как раз там ночуем, где надо.
Что он под этим «где надо» имел в виду — бог весть, да Миша и не переспрашивал. Вообще Олекса стал держаться как-то по-другому, без подобострастия, почти как равный с равным, и назвал уже не «боярин-батюшка», а просто «боярин» или даже «Мисаил».
Юноша быстро уснул, засопел на мягком лапнике, а вот Ратников, несмотря на усталость, все никак не мог забыться, все рассуждал, думал, корил себя за так бездарно проведенный визит в тевтонский замок. Ничего толком не вызнали, хорошо хоть сами ушли. Могли бы и не уйти, вполне.
Лишь под утро, уже когда начинало светать, Михаил смежил веки, проваливаясь в глубокий сон… а проснулся от того, что кто-то нагло тянул его за ноги!
Тянул да приговаривал:
— А ну-кось вылезай, мил человеце! Вставай, вставай, просыпайся… Покажись — кто ты есть?
Рядом, у шалаша — вот гад! — во все горло заливался смехом Олекса. Сидел, развесив на кустах мокрую рубаху, щурился на ярком солнышке. Да, погодка нынче, слава богу, похоже, налаживалась…
— Ну, вот он, дружок мой! — махнув рукой, подросток кивнул на Мишу. — Прошу любить и жаловать. Мисаил Сергиев сын, боярин… такой же, как мы, боярин… вояка знатный! Что смотришь, Хевроний?
Чернобородый, самого зловещего вида мужик, к которому сейчас обращался Олекса, являл собою тип классического разбойника-лиходея, лесного татя, вернее сказать — вора, татями тогда лишь воров называли, а ворами — серьезных преступников-душегубов. Кудлатая бородища, кустистые и густые, как у Леонида Ильича Брежнева, брови, темные, глубоко посаженные глаза, широкий нос с торчащими из ноздрей волосами, золотые серьги в обоих ушах, рваный шрам на левой щеке, через губы… красавец, что уж тут скажешь! Видно было, что сей разбойник много чего повидал, много в чем участвовал, и кровушки людской поцедил — будьте нате. Вся фигура его, коренастая, ладная, была будто специально создана для войны, для боя: ухватистые узловатые руки, толстые ноги в красных сафьяновых сапогах, мускулистая, обтянутая слегка поржавевшей кольчужкою, грудь. К поясу его было привешено два меча в простых, обтянутых воловьей кожею, ножнах.
— Воин, говоришь? — Хевроний усмехнулся и сплюнул. — А вот мы посейчас проверим… Держи!
Вытащив меч, он бросил его Михаилу, да так ловко — рукояткой… Ратников поймал — реакцией бог не обидел — вскочил на ноги…
Разбойничий атаман уже вытащил другой меч, как успел заметить Миша, чуть более длинный, явно трофейный, рыцарский… не чета тому, что был сейчас в руках у Ратникова — плохого железа подделка, контрафакт, уж Михаил на своем веку мечей повидал, разбирался.