Умывшись, Михаил наскоро выкупался и, прихватив патефон, пару пластинок и портсигар, направился к сгоревшему флигелю. На левой руке его тускло поблескивал бирюзовый браслет…
Молодой человек, конечно, не подходил бы слишком уж близко, но тут нельзя было рисковать — кто знает, на каком расстоянии подействовал бы браслетик? Миша примерно прикинул, откуда появился Кнут, где исчезли парни… В принципе, не так уж и рядом! Вот здесь вот, за пригорком, близ небольшого заливчика, пожалуй, будет в самый раз. Тихо, нет никого. Хотя это здесь нет, а там…
Ну, как говорится, с богом! Вытянув руку, Ратников переломил браслет…
Все так же светило солнце — оранжево-золотое, закатное, отражавшееся в озерной глади трепещущими лунками света. Все так же тихо было кругом и, казалось, ничего не изменилось, Миша так уж точно ничего такого не почувствовал и даже испугался — неужели не вышло? Правда, тут же успокоился, увидев внезапно выросшую кленовую рощицу, густую траву, прошедший невдалеке, по озеру, белый пароходик с длинной, как у самовара, трубой.
Помахав пароходику рукой, Ратников снова выкупался, завел патефон, поставил пластинку…
Ласково плескались синие волны. В голубом, едва тронутом прозрачной облачностью, небе кричали пронзительно белые чайки, а на песчаной косе громко играло танго «Женщина и розы». Рядом с патефоном, подложив за голову руки, загорал Михаил. Из одежки на нем были одни лишь длинные сатиновые трусы и те — мокрые.
Глава 13
Лето. Чудское озеро
ДВА МЕЛОМАНА
Историческое познание якобы интеллектуально лишь наполовину; в нем есть нечто принципиально субъективное…
Они появились из-за кустов, окружили — четверо молодых людей в полувоенной форме: сапогах, смешных галифе и фуражках. Ратников заметил их еще издали, однако вида не показал, лишь прикрыл глаза рукою, от солнца якобы.
Подошли. Кто-то что-то сказал по-эстонски. Михаил лениво открыл глаза и, усевшись на песке, улыбнулся:
— Терве!
— Терве, — без тени улыбки отозвался один из парней, постарше других лет, наверное, двадцати трех — двадцати пяти.
И что-то добавил по-своему. Ратников добродушно развел руками:
— Не понимаю! Русский я… Вене! Вене! Понял?
— Вы есть откута?
Ага, сообразил наконец по-русски спросить.
— Оттуда я, — неопределенно махнул рукой Михаил. — С той стороны… бежал.
— Бежаль? Так это по фам стреляли?
Ого! Здесь уже по кому-то стреляли? Славно.
— Ну, ясно — по мне. Стреляли, да не попали… сперва… Я вот и патефон из лодки вытащил, как вдруг… снова! Пришлось нырять, чтобы не продырявили… Ну, не попали чтобы… Пиджак утопил, сапоги… деньги с документами тоже в пиджаке были…
— Что ж. Пойтемте с нами.
— Охотно! Только — куда? Вы, вообще, кто?
— Там увитите.
Пожав плечами, Миша поднялся и, подхватив под мышку патефон, направился вместе с парнями… к мызе куда же еще-то?
Новая, нет, все же не такая уж и новая, постройки примерно середины, а то и начала девятнадцатого века мыза производила такое же отталкивающее и неприятное впечатление, как сгоревшая. То ли окна были слишком уж маленькие, да и со ставнями, то ли стены — чересчур мощными, как у средневекового замка, то ли… Была в этом строении какая-то несуразность, некрасивость, что ли…
А вот сад… Сад совершенно сглаживал первое, довольно-таки угрюмое впечатление! Аккуратные аллейки, старый дуб, разбитые повсюду разноцветные клумбы, дорожки, посыпанные желтым песком. И флигель! Веселенький такой, выкрашенный ярко-зеленой краской.
Во флигель они не пошли, обогнув фасад мызы, свернули к пристройке. Там, в полутемном вестибюле, Ратникову и велели ждать, кивнув на большой, обитый темно-коричневой кожей диван, не очень-то и мягкий. Ждал Михаил не один, а в компании все тех же парней, старший из которых, прихватив патефон, куда-то ушел, свернув по коридору налево — по всей видимости, доложить, кому надо.
В вестибюле, в простенке меж узкими окнами, тоже висел портрет того угрюмого мужчины с квадратной челюстью — президента Константина Пятса. Ратников ухмыльнулся — значит, туда и попал. Конец тридцатых!
Парни оказались неразговорчивыми, да Миша у них и не спрашивал ничего — не того полета птицы. Что они могут сказать-то? Нужно было говорить с более осведомленными людьми. И подобная беседа, по всем признакам, вот-вот должна была состояться.