— Не могу сказать каково это — властвовать. Еще не имел такого опыта. Но одно я уже понял, ради власти люди готовы совершать по-настоящему ужасные поступки. Убивать и отнимать, обманывать и фальсифицировать. Вот только мне все еще не ясно, а стоит ли оно того? — задумчиво проговорил Пальмонтский, не отрывая глаз от едущего внизу, ярко разукрашенного дилижанса.
— Однозначно стоит. И чем хуже тебе доводилось жить, тем лучше ты это понимаешь.
Недобрые нотки и необычная гулкость голоса потянули юношу обернутся и оглядеть своего собеседника, но к удивлению парня, помесь небывалой усталости и апатии не дала ему это сделать. Каждое, даже малейшее движение давалось ему с большим трудом. Он едва смог незначительно повернуть голову. Очертания оранжевой фигуры стали более ясными, но что-то в ней было не так. Как Аттикус не вглядывался, он никак не мог различить каких бы то ни было черт лица гостя.
Внезапно нахлынувшая сонливость едва не повалила Пальмонтского, он с трудом держался на ногах, практически разлегшись на перилах. Его дыхание участилось, перед глазами все плыло. Попробовав заговорить, парень обнаружил что вместо своего обычного, ровного и звонкого голоса, изо рта доносится лишь презренный слабый хрип в котором едва ли можно было различить отдельные слова.
— С кем честь имею… Та ксо фы? — язык отказывался ворочаться как следует, коварно предавая своего носителя. Понимая, что с ним происходит нечто ужасное, парень попробовал позвать на помощь, но уже было слишком поздно. Теперь он не мог издать и звука.
— Не беспокойся, я пришел освободить тебя от охватившей твой ум дилеммы. Властвовать тебе и не придется, — это были последние слова, донесшиеся до слуха угасающего Аттикуса.
Окружающие звуки быстро затухали, оставляя парня в тревожной тишине. Безвольным взглядом он скользил по тому месту где у собеседника должно быть лицо, но лишь странная маска предстала его взору. Опустившись взглядом еще ниже и постепенно сползая по периллам, юноша удивленно наблюдал как набухают темные пузыри у него на руках, расползаясь болезненной синевой по проступающим сквозь тонкую кожу венам. Когда же пелена окончательно заволокла его взор, лишь жалкие остатки солнечного света блеклыми пятнами пробивались сквозь неестественно разбухшие веки. Но вскоре потускнели и эти дары безучастного солнца.
Этому самому солнцу доводилось быть свидетелем множества убийств. Какие-то из них совершались из-за ревности, другие, в следствии ненависти, третьи — по безвкусному расчету. Бывало конечно и что-то вовсе экзотическое, начиная от роковой случайности и заканчивая фатальной ошибкой. Но сегодняшнее убийство претендента на престол не было случайностью или ошибкой. Холодный расчет и бездушное планирование направляли того, чье лицо скрывала маска.
Где-то там, двумя этажами выше, от недоброго предчувствия содрогнулся Каламадж. Он не мог понять, что послужило причиной внезапно выступившей на лбу испарины, как и холодку, пробежавшему по спине. Вьющийся подле Гедройц, заметив смятение главы едва смог сдержать зловещую ухмылку — сегодня все прошло в точности так как он и планировал.
Глава 10. Слабость рода человеческого
Покинувший зловещую деревню туман оставил за собой горы звериных трупов, устлавших собою не только половицы полуразрушенного здания, но и обширную территорию вокруг. Смрад исходящий от мертвечины сложно было описать словами. Если в разгаре боя, находясь в необычайно стрессовой ситуации его еще можно было игнорировать, то теперь, когда адреналин более не бурлил в крови, выносить гнилостно-сладковатые нотки стало совершенно невозможно. Укутав нос и рот тканью, гвардейцы едва сдерживали рвотные позывы, разгребая трупные завалы с целью изъятия своего добра, что было буквально погребено под слоем наконец-то упокоившихся незваных гостей. Пропитавшаяся трупными соками одежда вызывала резь в глазах своим незабываемым ароматом. Путники полоскали свои вещи в реке, надеясь хоть немного приглушить запах, и некоторые даже добивались в этом определенных успехов. Благодаря знаниям одного из гвардейцев, из связок сушившейся в доме травы удалось выудить хорошо мылящееся растение. Кажется, на этот раз вещи были спасены.