Демьяново урочище
I
В Шатуру я не хотел. Я безмерно устал от блеклого однообразия наших широт, скверных дорог, брошенных деревень, всеобщего сонного равнодушия и слепой готовности безропотно принимать всё происходящее. Я вдоволь налюбовался этим. Без малого тридцать лет я бродил здесь, смотрел, слушал, впитывал в себя этот воздух, это небо, эти звёзды, этот неспешный местный говор и окольный ход мысли. Я знал все города и городишки в области, все дороги и переезды, броды и тупики, озёра и реки, поймы и чащобы, трясины и урочища. Пешком, на велосипеде или на лёгкой лодке я пробирался в самые непреступные глубины Мещёрских болот и нередко, задерживался там подолгу, живя в крохотной палатке на каком-нибудь затерянном островке, питаясь пойманной рыбой, сухарями и чаем, смоля бесчисленные папиросы и мало беспокоясь о чём либо. Да и о чём было беспокоиться? Людей я не боялся, а что до болот, то все истории о таящемся здесь зле, меня никогда не трогали. Слишком много дней и ночей я провёл в одиночестве среди старых топей и за долгие годы шатаний нигде так и не встретил ни лешего, ни кикимору, ни молчуна*, ни прочей нечисти, коей наш край якобы столь богат.
Впрочем, если верить местным старожилам, я, пожалуй, был единственным человеком в округе, кто не сталкивался с болотным злом. Быть может, мне просто везло, а может, всему виной было моё скудное воображение и въедливая привычка рассуждать здраво. Этим я всегда был не похож на своего младшего брата – озорного, говорливого, быстрого в суждениях человека и неутомимого фантазёра. Для него лес всегда был полон загадок, а окрестные болота жили иной, таинственной жизнью, которую не стоило тревожить. Он так же как я любил заповедные тропы и всегда приносил оттуда нечто большее, чем простое единение с девственной природой. Его будоражащие ум истории о призраках, являющихся ночью с болот и заглядывающих в окна здорово пугали других ребят, но не меня. Даже Ушма, жуткая болотная ведьма, полновластная властительница здешних земель, рассказы о которой я часто слышал в округе, меня не ужасала. Лес вообще никогда не казался мне чужим. Его голос был приветлив и спокоен и вступая под его покровы я всегда ощущал только покой.
Помню мальчишкой, на спор, мне нужно было пробраться в полной темноте на соседнее болотце, а в доказательство что я был там, принести горсть пахучей и жёсткой болотной травы. Ко всеобщему удивлению, я легко прошёл это испытание, потому что искренне не понимал, что может быть такого страшного в этом простом действии. Главная опасность ночного приключения представлялась мне лишь в том, что в темноте я мог сбиться с пути и промочить ноги. Помнится я спокойно шагал по узкой тропинке под пронзительным взором звёзд и испугался лишь один раз, когда принял неподвижно сидящую в темноте соседскую овчарку за корягу и на мгновенье остолбенел от ужаса, когда «коряга» неожиданно ожила и умчалась прочь.
Несомненно, в глубине душе я любил этот тихий край, считая его своё единственной Родиной. Его печальное уныние всегда наполняло меня спокойной, меланхоличной отрешённостью. После вечной московской сутолоки было приятно окунуться в эту несусветную глушь и подолгу бесцельно брести по кромке болот куда глаза глядят, слушая монотонное пения сухой осоки, ни о чём не думая и никуда не спеша.
Но всему есть предел. С годами, бесконечная сонливость Мещёры, её вечная сырость, заброшенность, оторванность от всего живого начала тяготить меня. Юг на долгие годы пленил меня. Я с головой отдался своей новой страсти и утолил её сполна, путешествуя при каждой удобной возможности и заезжая на дачу только по острой необходимости.
То были счастливые дни. Хрупкие руины Карфагена, извилистые переулки Иерусалима, ночные огни Стамбула, величественный Парфенон, маслянистое тепло Мёртвого моря, зеленоватый, пахучий, переливающийся под жарким солнцем Нил, раскалённый Луксор, мерцающая на закате Долина царей, громады Великих пирамид, мерный гул ночного Каира и промытая морем свежесть вечно юной Александрии проплывали перед моим взором. Моё сердце трепетало и пело. В конце концов, даже древнее пианино, что много лет пылилось в моей квартире каждую весну негромко «пело», когда старые соки пробуждались в нём, а я был живым, хотя, порой, мне самому это казалось странным.
Брат понимал меня. Сам он никогда не изменял Мещёре, но радовался за меня всем сердцем. Поначалу, мне было странно, что человек с такой пылкой душой готов довольствоваться столь малым. Пока он был жив, я подолгу рассказывал ему о своих путевых впечатлениях и неизменно звал с собой, но он лишь улыбался и качал головой. Он и сам был странником, просто тогда я этого не понимал. Он видел в этой древней земле нечто большее. Нечто сокровенное, пугающее, зовущее. Нечто не из мира людей. Нечто, стоившее ему рассудка и жизни.