Той осенью страсть к перемене мест вновь овладела мной и я твёрдо решил направиться на юг. Я старательно листал и перелистывал свои старые путеводители, просматривал истрёпанные и исчёрканные карты южных городов, перебирал камни, собранные повсюду, где я был и грезил, грезил, грезил. Давно забытые чувства оживали во мне, и я был почти счастлив. Но вот, когда всё уже было точно определено, мой потёртый чемодан был наполнен всякой всячиной, а сам я уже пребывал в дорожной эйфории, что-то щёлкнуло в огромном механизме Вселенной, какие-то невидимые колёсики сдвинулись (или продолжили свой ход), сделали оборот, потом другой, третий и, сам того не понимая, как это произошло, я обнаружил себя стоящим на ветхой платформе Шатурторф, с рюкзаком за плечами, тремя неделями отпуска и острым ощущением нереальности всего происходящего.
По старой привычке, не дожидаясь отхода электрички, я спрыгнул на землю с другой стороны платформы, прошёл немного вперёд и попал в объятья старика Дорофеева, который, на радостях, даже слегка прослезился и украдкой вытер глаза.
- Ветер… - хрипло объяснил он, хмурясь и покашливая, но его хитрые, проворные глаза браконьера и самогонщика, предательски блестели.
- Да, задувает… - согласился я, всё ещё пребывая в полусне.
- Осень…
- Да… Осень...
Мы неловко помолчали, оглядывая друг друга.
- Ну, пойдём, что ли? – не выдержал он. - Чего стоять то? Галинишна уж стол накрыла… Всё ждёт!
Он легко подхватил мой рюкзак и мы направились к машине. Косолапо вышагивающий рядом Дорофеев поминутно смотрел на меня, улыбался и словно не веря своей удаче, похлопывая по плечу. Точно также вёл себя мой отец, когда встречал меня здесь же, много, много лет назад. Как и тогда, я смущался и злился на себя, не желая признавать, как дороги мне были эти взгляды и прикосновения.
Ничто не менялось тут. Всё те же приземистые домики были разбросаны вокруг железнодорожного полотна, всё та же неказистая и неряшливая станция тянулась вдоль разбитой платформы, всё та же пыль висела в воздухе и даже бабки, четверть века торгующие грибами и ягодами, кажется, ничуть не изменились. Я с удовольствием вдыхал запах шпал, торфа, сухой луговой травы и затухающий вдали стук колёс протяжно отдавался в моём сердце, навевая не то грусть, не то радость.
Мы запрыгнули в ветхую «Ниву» и покатили по донельзя разбитой дороге прочь от станции, забираясь всё дальше и дальше вглубь лесов, оставляя за спиной остатки цивилизации. Я был немного хмур и расстроен, но старая любовь постепенно брала своё. Всё-таки было что-то нестерпимо притягательное в этом дремучем просторе, скрывающим свою трепетную душу под грубой шкурой болот.
До боли знакомый пейзаж мелькал за окном, привычные повороты появлялись один за другим, заросшие поля сменялись перелесками, сосны - берёзами, и будто сама молодость вновь проносилась перед моими глазами. Всё было привычным и милым как лицо матери и я, сам того не замечая, начал улыбаться.
Дорофеев, не вынимая изо рта уродливой трубки, что-то говорил, шутил, смеялся, и синий дым шёл из его белозубого рта и тонкого, хищного носа. Он поминутно хлопал меня по бедру и был так очевидно рад моему приезду, что его радость постепенно передавалась и мне. Проехав поворот к старым дачам, мы вскоре свернули в лес и по просёлку проколбыхались ещё несколько километров до деревни. Я опустил окно и с удовольствием вдохнул полевой воздух.
- Красота! - выдохнул я.
- Что говоришь? – заёрзал Дорофеев.
- Я говорю – здорово!
- А-а-а… - протянул старик. – Это да... Говорят, дорогу сделают следующим летом…
- И давно говорят?.. – усмехнулся я.
- Давно… - смиренно кивнул Дорофеев. – Но когда-нибудь сделают...
Мы въехали в деревню и вздымая облака пыли покатили к его дому. Со смешанными чувствами я осматривал старые улочки, серые, покосившиеся заборы, убогие дома с крохотными оконцами, брошенные коровники с обрушившейся крышей, давно закрытую гнилую почту, кирпичную водонапорную башню, покинутую и изувеченную, но всё ещё стоящую прямо и гордо, словно остатки древнего замка среди крестьянских лачуг. Лишь новенькие спутниковые тарелки – предмет неизменной гордости их хозяев - красующиеся на драных избах, говорили о том, что цивилизация, мимоходом, всё же коснулась этих мест.
Это не было похоже на благородную старость французских деревень, которые и деревнями то назвать было трудно, с их каменными домами, ухоженными улицами, магазинами и аккуратными кафе. То была старость одинокого, нищего и безнадёжно больного человека, уродливая и отталкивающая. Немощь плоти, когда душа уже мертва, но тело продолжает упорно существовать, становясь отвратительной пародией на человека, некогда сильного и своенравного.
Только на восточной окраине деревни, на самом высоком месте, у дубовой рощи, сияли несколько новых хозяйств. Москвичи с соседних дач, устав от болезненной низины и комарья, перебирались сюда, на простор, недорого покупая пустующие участки и выстраивая на них большие аляповатые дома, некоторые из которых, впрочем, были по-своему весьма любопытны.
*- Молчун - несчастный утопленник, из тех, что сгинул, да так и не был найден и теперь обречён скитаться среди болот осенними ночами в поисках тепла. Молчуны «нередко» заглядывают на огонёк к припозднившимся охотникам и рыбакам и, просидев там молча до рассвета, таинственно исчезают