II
Галинишна – жена Дорофеева, была женщиной давно со всем смирившейся. В её голубых глазах стояла кротость, понимание и усталость. Глубокая, степенная, непоколебимая усталость много повидавшей на своём веку женщины, некогда весьма недурной собой, если судить по старым фотографиям.
Они поженились совсем молодыми и прожили вместе более полувека. Сначала в небольшом городке неподалёку, где она работала на фабрике, сильно уставала, но каждый вечер ходила на танцы, где и познакомилась с ним, красавцем железнодорожником, самым видным парнем в городе, и отдалась ему без оглядки.
Свадьба была шумной и размашистой. Жили трудно, а когда дела пошли совсем плохо, они на время переехали в деревню, где когда-то жила её родня, да так там и остались. Держали кур и гусей, растили картофель и капусту, солили грибы и варили душистое варенье из диких ягод. Дед ставил сети на озёрах и, если получалось, продавал рыбу дачникам.
Он без устали гнал неплохой самогон и без устали же чинил свою старую «Ниву». Когда его нос бывал слишком красным и походка особенно размашистой, Галинишна покрикивала на него для острастки, но больше по привычке, чем по делу, и он ненадолго смирял свой пыл и шёл чинить забор.
Из трёх детей один умер совсем маленьким, а старший, вылитый отец, погиб в автокатастрофе около десяти лет назад. Каждый год они ждали его внуков на лето, и готовились чуть ли не с Нового года, но те приезжали редко и ненадолго, ругали дорогу, погоду и саму деревню, и вправду сказать гнилую. Боясь перечить дорогим гостям, старики во всём с ними соглашались и с болью считали дни до их отъезда.
Бабка с ног сбивалась на кухне стремясь угодить внучкам, а дед горячо предлагал нехитрые свои развлечения – рыбалку да сбор грибов, и был в восторге, когда те соглашались.
Но день отъезда всё равно наставал. Старики прощались, стараясь не выдать слёз и, обнявшись, долго махали вслед пылившему по полю автомобилю. Оставшись одни, они молча расходились по разным углам, что бы погоревать в одиночку, но ближе к вечеру, совершенно расстроенные и больные, не выдерживали, садились вместе и говорили, говорили, говорили, как когда-то в молодости, и им, ненадолго, становилось легче.
Несколько раз в год приходили письма от младшей дочери, Катерины, которая давно переехала в Калининград, к мужу. Она неустанно звала их к себе, говорила, что давно обустроила для них маленький дом недалеко от моря, и даже присылала его фотографии, которые дед заботливо вставлял в рамочки и вешал на стену, но они всё не ехали. Дочь раздражалась, грозилась, умоляла и замолкала на время, а вскоре снова начинала писать, звонить, звать, и снова присылать аккуратные виды маленького, уютного домика, которым старики искренне любовались. Но ничего уже не могло перемениться в них. Мать в тысячный раз перечитывала её письма, плача от счастья, а дед мастерил новые рамки и любовно поглаживал их на стене. А затем, они, как и прежде, тихо доживали свой длинный век, держась земли и друг друга, и тем и были живы.
Я познакомился с Дорофеевым на болотах, за год до смерти его сына. Моя дача была в нескольких километрах от деревни и раз, по осени, я застал его снимающим сети на Нижнем озере.
В тот день я бесцельно плыл по старым водоотводным каналам, то теряя, то вновь находя путь. Устав я сделал небольшой привал. Устроившись на песчаном пригорке, я с удовольствием растянулся на опавших листьях и закурил. День был тихим и свежим. Небо уже поблёкло и отстранилось от стынущей земли, и по утрам густой иней лежал на пушистых мхах. Крупная клюква темнела сквозь него каплями застывшей крови, и от одного взгляда на неё рот наполнялся густой слюной. Листва опала и птицы покинули лес, и потому в нём было необычайно тихо и гулко. Вода в озёрах была чёрной и студёной, и было в её отражение что-то потустороннее, манящее и жуткое. Только камыши, вдоль проток и озёр не прекращая пели свою заунывную песню, и сердце сжималось от чего-то, и всё было призрачным и далёким.