Спустя несколько минут, я услышал неподалёку странные всплески. Оставив лодку, я пошёл на звук и вскоре увидел впереди небольшую прогалину. Я двинулся туда и вышел на берег большого овального озера, с крохотным островком посередине. Я тотчас узнал его. Лет семь назад я рыбачил тут спиннингом. Рыбы в Нижнем определённо было вдоволь, но всё его дно устилали огромные коряги. Потеряв несколько блёсен и пару десятков метров лески, я, по-детски раздосадованный, плюнул и отправился восвояси, поклявшись впредь всячески обходить это «гиблое» место, благо что путь сюда был совершенно неблизкий.
Но рыбацкие страсти, как и многие другие, поутихли во мне с той поры. Я с удовольствием вдыхал запах свежей воды и влажного торфа, блуждая взглядом по водной глади. Меж тем, возмутитель спокойствия был в десяти метрах от меня. Сгорбившись в маленькой самодельной лодке, будто в старом корыте, Дорофеев, а это был он, кряхтя, чертыхаясь и пуская сизые клубы махорочного дыма из своей коротенькой трубки, снимал на зиму свои сети и, настолько увлёкся, что ничего не видел вокруг. Я стоял совершенно открыто, но не шевелился, замерев точно лесной зверь, и прошло минут пять, прежде чем старик меня заметил.
Дёрнувшись, словно от удара он вскочил было на ноги, но лодка так закачалась, что он плюхнулся обратно и выронил свою трубку. Подхватывая её в последнюю секунду из самой кромки воды, он уронил нож, который мгновенно исчез на глубине, среди густого ила и достать его не было ни малейшей возможности. И таким комичным было живое огорчение старика, так живописно хмурились его кустистые брови, так потешно тряслась косматая его голова, что я, к стыду своему, от души расхохотался. Плечи старика затряслись и, не сказав ни слова, он отвернулся и продолжил яростно бороться с последней верёвкой держащей конец сети.
Мой смех разом улетучился. Я был растроган и от того зол на себя. Помявшись малость на берегу, я не нашёл ничего лучшего как просто незаметно исчезнуть. Усевшись в байдарке, я яростно заработал вёслами и понёсся по зеркальной глади, куда глаза глядят и так устал к вечеру, что уснул, даже не поужинав, а на следующий день я и думать позабыл о нашей встрече. Я давно приметил, что болота удивительным образом стирают всё в ваших мыслях. Плохое и хорошее забывается одинаково, время теряет границы, монотонный пейзаж сливается воедино и вот уже не остаётся ничего кроме смутной, еле уловимой тоски, но и та приятна и словно убаюкивает вас, дурманя ум и не тревожа чувств.
Через неделю после той встречи я заезжал в Шатуру, чтобы купить себе разную всячину. Городок, некогда пыльный и страшно провинциальный, но столь же милый и тихий, сейчас разросся необычайно, неизбежно вобрав в себя самые уродливые черты городских спальных микрорайонов, с их безликими многоэтажками на огромных пустырях, голыми, неуютными, насквозь продуваемыми дворами и редкими чахлыми деревцами посреди скверного асфальта. Улицы города были полны без продыху снующими машинами, которые задавали городу нездоровый ритм «передовой» жизни и все вокруг теперь постоянно куда-то спешили, словно в это был какой-то смысл и толк.
Завершив свои дела, я притормозил у крошечного рынка. Пройдясь по рядам я неожиданно наткнулся на моего старого знакомого с озера, торговавшего рыбой. Сидя на замызганном складном стульчике, в потёртых болотных сапогах, закатанных до колен, в драной тёмно-зелёной куртке, из-под которой виднелся сальный свитер, рубаха и тельняшка, он пристально вглядывающегося в лицо каждого проходящего, да с такой мольбой, с таким упрёком, что невольно хотелось скорее пройти мимо. И тогда лицо его менялось, злость и растерянность отражалась в глазах, и он кашлял, хмурился, устраивался удобнее и терпеливо ждал новую жертву, выпуская едкие клубы дыма из своей трубочки.
Я подошёл ближе и поздоровался. Старик не узнал меня, но сделал вид, что рад встрече. Вскочив, он стал неуклюже нахваливать свой товар – неплохих окуней и крупную, ещё не потерявшую лоск щуку, килограмма под три весом. Просил он дороговато, но, чувствуя вину, я взял всё не торгуясь, а после, повинуясь минутному чувству, быстро отнес рыбу в машину, вернулся обратно с только что купленным охотничьим ножом. Я отдал его старику и напомнил ему о нашей недавней встрече в лесу.
Столько удивления, радости и неподдельного восторга выразил Дорофеев, что я снова засмеялся. Не выпуская ножа из рук, старик сам захохотал следом, да так, что все на рынке сбежались посмотреть на нас. Навеселившись вдоволь, я хотел было попрощаться и исчезнуть, да куда там - старик вцепился в меня как клещ и говорил без умолку, заглядывая поминутно мне в глаза, что бы удостовериться, что я всё ещё слушаю. Узнав, что его автобус отправляется только через час (верная Нива наотрез отказалась везти его в тот день, и он через слово ругал её на разный манер), я предложил подбросить его до просёлка, и снова его радости не было конца.
Но странное дело, радость эта, отчего то, жгла мне сердце. Будто был я виноват в том, что жизнь его сложилась так, а не иначе, будто хотел в один день искупить перед ним всё, что должен был дать прежде, будто мой отец сидел рядом со мной, весело глядя в окно и щурясь от солнечных лучей. Я так разволновался, что плохо помнил, что рассказывал Дорофеев пока мы ехали, а говорил он много и обо всё сразу. Я же молча смотрел на дорогу, изредка поддакивал и ожесточённо дёргал передачи.
Мы не доехали поворота на его деревню, как он попросил остановить меня на пригорке. «Лесом короче!» - пояснил он. Мы долго прощались. Старик нравился мне. Он сам словно был частью этой дикой природы, спокойной и неприметной, ждущей кого-то, кто смог бы открыть её красоту и богатство, ждущей и не встречающей, но продолжающей терпеливо ждать и на что-то надеяться.
Трижды взяв с меня обещание, обязательно заехать к нему на выходные в гости, повторив двадцать раз название деревни и как там найти его дом, пожав руку и обняв меня (и едва не расцеловав) старик, наконец, отпустил меня и, поминутно оглядываясь, пошёл к лесу.
- Так мы ждём... Я жду! Приезжайте, – крикнул он уже стоя в тени деревьев. - С самого утра ждать будем!
Я махнул в ответ, и он исчез. Я неспешно доехал до дачи, и на душе у меня было спокойно и безмятежно, как в детстве.
В ближайшую субботу, как и обещал, я до позднего вечера гостил у стариков. Ел, пил, и слушал, слушал, слушал всю их жизнь, и мне не было скучно, и я лишь жалел, что не делал этого раньше. Мы снова долго не могли расстаться и уговорились вместе отправиться на Чёрную гриву за грибами, а когда на следующий год у него погиб сын, а у меня в огне сгоревшей дачи – брат, мы стали больше чем просто друзья и его дом стал моим.