Да, мой прапрадед участвовал в крестовых походах вместе с герцогом Годфруа Бульонским и Раймундом Тулузским, известным как граф Сен-Жиль, хулиганил в Константинополе, поджигая храмы и потроша частную собственность. Я-то уже не такой. Во мне-то вся эта дурь повыветрилась, я теперь и мухи не обижу. И вообще, я стал сентиментальным до слёз, как монашка в погожее весеннее утро. Если вижу, кто-то рядом хнычет и переживает, ни за что не пройду мимо. Бывает, конечно, и у меня нервные срывы, выпущу пар. Но опять же так, по мелочам, плюну в кого-нибудь, пну под зад или за ухо укушу, а больше ни-ни.
Без лишних слов я остался в хижине рыбака, где почувствовал себя легко и свободно, будто провел там долгую счастливую жизнь. Тяги к путешествиям и приключениям поубавилось, не хотелось никаких долгих встреч с морем Бахуса. Хватало и того, что я поселился на острове окруженный им.
Братом и сестрой сначала жили мы с дочерью рыбака и не спешно вели хозяйство, занимаясь повседневными делами. Когда горе девушки поутихло, мы по её желанию стали жить, как муж и жена. Стало повеселее. Настолько я отвык от женщины за дни скитаний, что сразу почувствовал себя на седьмом небе, когда у меня появилась любимая – domina. Она принесла то, чего мне не хватало. Чуда любви.
Наши дни вместе – чудеснейший сон. Влюбленный в Домину я позабыл, что когда-то был настоящим грассатором (grassator, гуляка) и думал лишь о себе. Домина стала центром моей вселенной. Необыкновенно чуткий человек она своей добротой и вниманием творила невероятные вещи. Приятель, нам всем не хватает доброты и внимания. А какие чудеса ими творятся. Почему же мы забываем об этом? Наверное, не замечаем, что без них мир вертится не в ту сторону.
Когда Домина улыбалась или напевала, казалось, сам начинаешь светиться от счастья. Её трогательное, детское, отношение к жизни сделало меня её верным слугой. Она могла из-за бегущего по небу облака или порхающей бабочки забыть о боли или страхе. Её светлое отношение к жизни, взяло верх надо мной.
Влюбился я крепко. Самозабвенно заботился о каждой мелочи в доме, думая только о том, чтобы остаться с Доминой навсегда. Близость её была дыханием вечности, от которого исходило благоухание мирры. То не могло закончиться никогда. Но… Momento. Sento. Tormento. Как поётся в итальянских песенках. Пролетело всё в одно мгновенье, все чувства приводя в смятенье.
Впрочем, расскажу по порядку. Радуясь тихому домашнему счастью, я перестал вести счет дней. И минуты я не скучал. Кроме того, я излазил весь остров вдоль и поперек. Пологая местность здесь повышалась к середине острова. На склонах, на пути к высшей точке, имелось множество лужаек мелкого клевера, среди которого в изобилии росли душистые цветы и одинокие фруктовые деревца.
Имея возможность глянуть на остров сверху, я установил его форму похожую на человеческое сердце. В округленной части находилась наша хижина, там было больше всего лужаек и солнечного света, и с холма сбегал небольшой чистый ручей. В остроконечной части острова росли старые тенистые деревья, с одной их стороны находилось болото и два озера, там водились перепелки, чирки, султанки и дикие утки, с другой в изобилии рос перечный кустарник, из которого Домина варила тонизирующий напиток чем-то похожий на коньяк. А дальше сплошные заросли спинифексы – густой травы с колючими семенами, которые цепляются за одежду и, прокалывая её, вонзаются в тело.
В центре острова на вершине холма, куда мы любили забираться, из земли торчало множество огромных камней. Обломки полуразрушенных скал, кое-где напоминавшие глыбы железа, носили следы подземного извержения. Но нам они напоминали развалины древнего замка, на останках которого приятно устроить пикник и поболтать, глядя на окружавшее со всех сторон море. Здесь мы не раз признавались друг другу в любви, молчали, глядя на созвездия, наши ладони соприкасались, и мы, преодолевая силу земного притяжения, уносились вверх.
Жизнь никогда еще не казалась мне столь нужной и приятной. Не раз, чувствуя под ногами твердую землю, я благодарил бога за место дарованное мне, за некий spiritum familiarem, домашний дух, витавший всюду. Душевное равновесие и внутренняя сила крепли во мне день ото дня, dies diem docet (день учит день).
Но однажды случилось нечто изменившее наш мир. И начался casus с того, что я нашел утерянный в море жезл Вакха. Возвращаясь по берегу домой, я чуть ли не споткнулся об него. Я-то думал, он пропал в животе у змея, а он лежал под ногами, как новенький, явно радуясь встрече. Конечно, я вспоминал о нем, но он остался частью переваренного прошлого, и потому не вызывал особого волнения.