Почему же так приятны и милы эти каменные кандалы. Может, потому что именно их первых и коснется дух свободы, именно отсюда из каменных стен и шагнет новый человек, унося огонь неминуемой свободы.
На что нам эти поля и реки, озера, леса и горы, если в каменном узилище томится человек? И не обрести нам свободы среди просторов природы, пока по улицам городов течет гниль лжи, разъедая мозги и сердце каждого встречного поперечного.
Видите, между домов крадется человек. Горожанин. Каждое утро он наводит боевой раскрас, дабы не сгинуть среди тысяч подобных. Он плотно засеивает себе мозги всевозможным мусором, ничего не желая знать о себе и месте своего обитания. Ему хватает жизни, где один пугливая мышь, а другой ленивый котище, живущий вольготно и жирно. Все они мало свершают, ничего не сохраняют, на всё зарятся и всё теряют. Им бросают фальшивые кости, а они довольствуются тем, что грызутся за них, как за настоящие.
Несусветные глупости и пороки затопили дома. Течение грязного потока столь стремительно и невеликодушно, что устоять трудно. Самое мудрое – терпение, пока все пустые головы сами не захлебнуться в собственных нечистотах. Sustin….sed praeter bibendum quid. Терпи… но прежде всего выпьем.
Однако не думайте, что мое воображение нарисовало пресловутого льва свирепее, чем он есть на самом деле. Отнюдь, и этого мало. Скажите, разве вы сами не видели, сколь много вокруг когтистых гарпий, семиглавых и тысячу раз своенравных гидр, разве вам не доводилось видеть распаленных похотью кабанов и обуянных гордыней тигров и львов, разве вы не видели высокомерных обезьян и тупых ослов. Повсюду кишмя кишат легионы чудовищ, превращая милые места в зверинцы. И глядя на эдакое безобразие, понимаешь нужно не одно терпение и мужество, чтобы добраться до столпов стойкости. Мало одного желания, чтобы оказаться у рубежей высших человеческих возможностей. Думаю, вы согласны, numinus discrepante, никто не спорит.
Что же случилось со мной в городе, куда я приплыл? Вроде ничего путного, но с другой стороны немало поучительного. Поначалу вместе с Фьюсхен мы не просыхали днями напролет. Словно Хуан Вековечный, я находил в карманах нескончаемые монеты и напивался день-деньской в кругу новых друзей, которые появлялись подобно грибам после слепого дождя. Мы кочевали из дома в дом, орошая их обильными винными дождями.
Но одно дело плыть на корабле в море Бахуса, и совсем иное – в пьянстве прозябать в городе. Веселье здесь граничило с умопомешательством, ибо вино действовало более губительно, чем яд гадюки или стигийская селитра. То был особый яд – он метил душу, увеча тело. Попадая в желудок, отравлял рассудок. Превращал мужчин в обезьян, а женщин в волчиц или крольчих. Сколько мудрецов из-за него исходило бредом сивой кобылы. Хорошо еще всем пораженным ядом было весело, и они, знай себе, похихикивали, находя своё положение забавным.
Спиваясь, я перестал контролировать себя. Сознание и ум покидали меня, ссыпаясь, словно мука из драного мешка, оставляя по переулкам города белую кривую полосу. Всё, связанное с прежними путешествиями, рассеялось, как мысли после сытного обеда. Никакого моря и гавани с кораблями я не нашел. Только город, окруженный гибнущей землей. Правда, в некоторых лицах я узнавал друзей с "GARLIC KINGS", но в их глазах не было и тени прошлого. И потому я ни с кем не говорил о той жизни. Прошлое, словно рисунок на прибрежном песке, смыло набежавшей волной. И смутные очертания его волновали, лишь когда трубка с бэнгом торчала во рту.
Странно, но жезл Вакха, оставшийся при мне, помнил всё. Тиреус поддерживал и останавливал, когда черти шептали в левое ухо, что пора через сумасшедший дом спускаться в чистилище.
Однажды в конце лета, в теплой августовской вечерней полутьме, я спешил к знакомым на день рождения, сжимая в руке крепкую кожаную сумку. В сумке тихо постукивали три бутылки вина, четвертая побулькивала в боковом кармане. Она доживала последние минуты. Время от времени я соскальзывал с основного маршрута, таился в тени деревьев или у скрытых скамеек, там, причмокивая от удовольствия, я целовал округлые стеклянные губы. Три-четыре крепких поцелуя в засос, и я не спеша продолжал путь, закуривая на ходу сигарету. Мир вокруг был теплый и пахучий, не хотелось убегать от него. Уединившись, я в один присест опустошил ту, которая последние две тысячи метров была приятной спутницей и собеседницей, и снизошло на меня ощущение веселого покоя и тихой радости. Прислушиваясь к вечному празднику, царившему в мире любви, я с нескончаемым наслаждением внимал ему.