Спалив высшие нервные центры, напившись из источника забвения, я лазал теперь по подвалам да подворотням, дрыгаясь в обруче хаоса. Отравленный дракон умирал медленно, рассыпаясь на молекулы. В его последний день дул сильный ветер. Снег металлической стружкой вбивался в лицо. Пьяный и злой я волком бродил за городом у крутого обрыва широкой замерзающей реки. Серое небо казалось выброшенным на улицу трупом, висевшим так низко, что цеплялся за голову.
Я подошел к краю обрыва. Пустота внутри чего-то настойчиво просила. Я попробовал закурить, но ветер зло вырвал из рук огонь и унес прочь. Необычное томление охватило душу. Показалось, будто этот холодный ветреный день давно ждет моего появления здесь. Горячей волной ожгло горло и сердце, ветер завыл между ребер. Откуда-то из живота родилось неуемное желание ринуться вниз с обрыва и уничтожить в себе последние островки света. Сделать шаг и падать в пропасть под истеричный хохот маячивших поблизости духов. Хотелось падать и знать, что падение бесконечно. Если бы не резкий отрезвляющий порыв ветра в грудь, я бы сделал свой последний дурацкий шаг.
Качели чувств вернули меня к пограничной черте целым и невредимым, и так встряхнули, что возвращение было осмысленным. Мне даже показалось, как что-то темное удалось сбросить в пропасть обрыва, не свалившись следом. Я понял. Дракон исчез.
Усталость я почувствовал лишь в пустом трамвае, возвращаясь домой. Нужно было проехать пять остановок, а дальше пешком. Хмель уже выветрился, и я мечтал о чем-нибудь спасительном от пробирающего озноба. Чтобы хоть как-то развлечься, я принялся размышлять о всякой всячине. и я еле успел выскочить, чуть не проехав свою остановку. В голове трещала печка жарких мыслей, согревая, пока я вприпрыжку бежал к дому через парк, завывавший ветрами. А думал я о том, как много раз пророчили гибель этого мира, как упорно и гордо мир несет бремя пороков. Всё что нужно – сбросить путы рассуждений, перестать ощущать себя персонажем замысловатого фильма, то грустного и злого, то доброго и веселого, то про любовь, то про войну. Перестать. И жизнь снаружи подчиниться жизни внутри, оповещая конец искусственности. Гипноз пропадет, своим исчезновением обнаружив горы надуманной фальши. И только тогда красота истины даст нам нашу собственную власть любить, творить и искоренять смерть своей бессмертной радостью.
По свой вине я оказался добровольным пленником общих колодок. И вот я в очередной раз понял, что пленение было частью движения, и всем предыдущим потерям я обязан за сегодняшнее обретение, а красивше сказать: calamitas virtutis occasio*. Краски и звуки мира вновь открылись мне.
Приятно попасть в теплый дом, окончив путь по холодным ноябрьским дорогам. Я так утомился и не стал стелить. Зевая, я включил негромкую музыку «m.davis in a sailent way» и лег на пол. Мягкий ковер похожий на спину гигантского тигра плавно поднялся и полетел. Музыка под ним обрела мелодичную плотность высоких серебристых ветров. Ни одной мысли не удавалось узелком завязаться в голове и нарушить покой. Я как никогда был свободен от ненужных размышлений.
Стук в дверь, тихий и уверенный, вернул улетающий ковер с полпути на юг. Я никого не ждал. Но меня удивило, что три коротких удара в дверь оказались именно теми звуками, которых не хватало. И не задавая глупых вопросов, я отворил.
Фигура у входа в мое жилище вызывала волну искренних чувств. Капитан Беллфиосса в длинном черном пальто и широкополой шляпе смотрелся франтом. Он отличался умением хорошо выглядеть. В каких нарядах я его не видел – от греческого пурпурного плаща, расшитого золотом, который он, подобно софисту Гипию, выткал сам, до мундира офицера наполеоновской гвардии и костюма пожарного с начищенной до блеска каской на голове. Костюмы лишь отражали его настроение.
В руках Беллфиосса держал бутылку вина.
Мы крепко обнялись.
– Глазам своим не верю! – восклицал я.
– Правильно, не верь, – кивал Беллфиосса, передавая бутылку, – не зачем расслабляться.
– Проходи, я сейчас! – кричал я из кухни, с чпоканием выпуская джина.
Визит капитана Беллфиосса взволновал меня, и я немного суетился.
– Ну как ты? Где ты, вообще, бываешь? – вбегая с подносом в комнату, спросил я. – Что нового?
В ответ Беллфиосса раздвинул шторы моего окна на третьем этаже, и я увидел, что вместо привычного пейзажа ночного города из фонарей, деревьев, высотных домов и светлых там плещется море.
Изумленный я попятился и чуть не свалился с подносом.