Поклоняясь природе, как мудрейшему источнику жизни, я искал поддержку у Ангела и Ганео. Они продолжали купать меня в вине, потакая моим прихотям и желаниям.
Отцветала черемуха. Я проснулся до рассвета в чужом доме на старом диване. Звезды сходили с неба. Освежающая прохлада струилась в распахнутое окно, за ним, вплотную подступив к комнате, шелестели листьями деревья. Стараясь согреться, в тишине еще не нарушаемой гулом и лязгом металлических предметов, они пересказывали друг другу зимние сны.
Поеживаясь, я поднялся. Голова наполнилась равномерным гудением. Вчера было весело, грандиозная вечеринка удалась. На столе стояли недопитые бутылки вина. Вокруг в разных неестественных позах лежали люди, будто их между делом скосили пробегавшие мимо косари.
Посомневавшись, я для начала разбавил вино водой и выпил. Похорошело. Потягиваясь и добродушно зевая, я ласково осмотрел лежавших в неудобных позах вчерашних собутыльников. Ни Ангела, ни Ганео среди них уже не было. После того, как им рассказал про Сибаритова, они долго не появлялись. И теперь во время кутежей уходили раньше всех и встречали меня на пороге моего дома, чтобы продолжить на троих.
В соседней комнате кто-то зашевелился, громко засопел и завздыхал, как недобитая выпь. Там запутавшись в одеялах, спал хозяин дома, ему снилось, что он на тонущем корабле запутался в свалившихся на него с фок-мачты нижних парусах. А вчера он держался дольше всех и с удовольствием бегал за вином до последнего, пока носили ноги. Мы даже успели с ним потанцевать под архивный винил «Ярдбердз», напоследок обрушив пару книжных полок и разморозив холодильник. Теперь лужи по всему дому напоминали об окончании ледникового периода.
Всюду витали подтухавшие пары минувшей попойки, извращая утро до легкого безобразия. Я представил, что будет здесь через несколько часов и, хлебнув еще красненького винца, натянув чью-то полосатую кофту, вышел.
На улице светлело. Сырость и туман отступали за стены домов.
Я постоял у подъезда, решая куда пойти. Напротив стоял высокий тополь в три обхвата, слева детская площадка с корабликом, справа телефонная будка и пузатый белый автобус. Я пошел налево вдоль дома. Звуки шагов одиноко гуляли по пустому зеленеющему двору между клумб, песочниц и качелей. Утро обещало стать теплым днем. Из-за угла дома блеснуло солнце и вскоре оттуда брызнуло ярко-голубое небо. Встрепенувшись, зачирикали птицы.
Первые движения окончательно оживили мир.
Впереди через дорогу я увидел овраг, а за оврагом пустырь. Там всё было залито солнечным светом и желтым ковром одуванчиков. Я перешел дорогу и спустился в овраг.
Когда по узкой тропинке, заросшей молодой крапивой, я поднялся на другую сторону оврага, то впереди в метрах ста, вместо поля цветущих одуванчиков и пустыря, закиданного железом и битым мусором, увидел широкую нежную гладь моря с качающимся на волнах знакомым кораблем, чья палуба не раз гудела под веселыми пирушками чесночных королей. Вид судна, на котором я пережил одни из самых лучших моментов жизни, наполнил меня огнем воспоминаний. Его появление я воспринял, как обещанное ангелами небесное пришествие. Оно избавит от житейских страданий и заберет в последнее плавание.
От кромки моря в мою сторону шел человек. Солнце слепило глаза, но узнать капитана Беллфиосса было не трудно.
– Эвое! – радостно завопил я и побежал навстречу. – Эвое!
Радость моя поостыла, когда я увидел лицо капитана. Серьезное, строгое, и усталое оно не вязалось с моим восторгом, к его выражению больше подходили проводы родных братьев на гильотину.
– Здравствуй, капитан, – скромно поздоровался я. – Ты не рад мне? Что-то случилось?
– Случится, когда воображение сыграет с тобой самую злую шутку и притом последнюю, – сказал капитан Беллфиосса.
Если после долгой разлуки вместо теплых рукопожатий и объятий мой друг капитан Беллфиосса говорил, что дела мои не очень, значит, так и было, но я не хотел этого понимать.
– А что я такого сделал? – огрызнулся я. – В чем собственно делол? Ты же сам говорил, что тиреус мне нужен, чтобы подгонять воображение. Я так и сделал.
Капитан проговорил так, словно каждое слово одолжил взаймы:
– Неужели, ты веришь своему воображению и тиреусу?