Алберт Великий одобрительно кивнул на заявление, поднялся из-за стола и направился к монастырю. По пути он хлопнул в ладоши и разом цветущий сад обратился в прежний холодный пустырь.
Не успели гости отреагировать, как остались в саду одни в окружении лишь своих слуг и морозного ветра, бросившегося терзать их походные платья.
По краям тропинки, по которой только что прошёл великий магистр, рудиментарным способом кривыми крупными буквами с характерной желтизной по белому снегу было выведено: Оtro misteio mas (Еше одна тайна) с одной стороны и Certum non habeo, ubi sis aut, ubi futurus sis (Я не знаю, ни где вы находитесь, ни куда направляетесь) с другой стороны.
Вот такая писанина от Альберта Великого.
– Откуда ты столько знаешь? – спросила женщина.
– Да что тут говорить, несколько мер вина в нужном месте и нужное время, и любой Альберт Великий отдыхает со своими фокусами. Хотя, по совести сказать, говорить такие слова насчет магистра – это чистой воды свинство и невежество. С другой стороны, и взять-то их обратно, уже нет никакой возможности, nescit vox missa reverti. То есть, слово не воробей.
– Выбражуля, – ущипнула меня за бок женщина.
В мае город наряжен солнечным светом и первой зеленью, теплые ветра вдувают в легкие новые надежды и радости, отцветающие только к ноябрю. Чувство невесомости с бешенством рвет людей от земли, гормональным половодьем с корнем вымывает с насиженных мест. И, в общем, жизнь вновь становится вечной, и смысл её приобретает вполне конкретные очертания.
Лично мне казалось, что теперь я так освоился в пространстве и времени, что без труда нахожу, где лучше, перемещаясь туда доступным хитроумным способом. В этом мнился достойный итог всех предшествующих метаморфоз, и нынешнее положение виделось, как одна из первых ступеней на лестнице чудес.
– Как удивительно хорошо! – восторженно вздохнула любимая женщина у моего плеча, всю дорогу созерцавшая свежие краски весны.
Несколько глотков вина делали из неё непроходимого романтика, а если она выпивала совсем лишнего, то готова была босиком уйти в сторону теплых отстровов Атлантики и навсегда поселиться там, довольствуясь участью золотой песчинки. Рядом с ней я чувствовал себя вечным мудрым и сильным, как флорентинец Франциско дель Джаконода, увидевший как-то по утру при весеннем солнце только что законченный мастером портрет своей супруги.
Я шепетал: «Amo – ergo sum. Влюблен – значить существую».
Наша прогулка у главной площади города принесла нам не одну дюжину приятных встреч. Друзья появлялись из подворотен, выходили из автобусов и трамваев, выбегали из-за деревьев, иногда прыгали откуда-то сверху, махали руками с балконов и крыш, окликали из окон домов и машин, трогали за плечи и щекотали под мышками. Возбужденные солнцем и вином, как мы, они искали вход туда, где это состояние не прекращается. Никто не подскажет, как проехать на велосипеде в рай?
С одними, с другими и с третьими мы садились в кафе, заходили во дворики, забирались на крыши старых домов, стояли в уютных скверах и у фонтанов. И всюду за шумной беседой плескали струи молодого вина в кабирский кувшин Диониса.
К тому времени, как солнце сползало с вершины и готовило сумерки, мы расположились на поляне в парке и допивали самую большую бочку вина из тех, что хранятся в подвалах Пербибесии (Perbibesia – Выпивохия). Шумная компания утомила мою женщину, и она задремала, пристроив голову на моих коленях. Ей снился далекий остров, похожий формой на сердце, где мы коротаем наши дни вдвоем, упоенные близостью друг друга, где она бежит по кромке моря, ловя руками брызги, превращая в стрекоз и бабочек.
И когда все пошли освежиться к реке, я решил не будить подругу и остался сторожить её сон. Глядя на умиротворенное лицо дремавшей богини, сошедшей на день не весть откуда, дабы быть мне попутчицей, пока я плыву на своем «Мэйфлауэр» к Новому свету, я вдруг ощутил печаль недоступного. Так бывает, когда перед глазами встает чарующий мир, уготовленный быть может и для тебя, и когда-нибудь ты соприкоснешься с ним в полной мере, но здесь и сейчас это лишь обманчивый миг, который растает как парус на дальней границе горизонта. И мне казалось, что сейчас на моих коленях дремлет сотканное из воздуха видение, которое исчезнет, когда ему вздумается.