Сначала с потолка посыпались цветы, и громко зазвучала музыка. Из стен стали виться виноградные кудри, усыпанные сочными гроздьями. Над ними порхали стрекозы, бабочки и пчелы. Время от времени оттуда, из виноградных чащ, высовывались морды львов, леопардов, жирафов, обезьян и прочей дикой живности. И посмотрев на нас смеющимися глазами, они исчезали.
Бесплотные тела вакханок, укутанные в желтые тоги, пробегали сквозь нас. С воплями они иногда протаскивали испуганных корчившихся мужчин. Один из них, поймав мой взгляд, отчаянно прокричал:
– Я – Диктис! Я ни в чем не виноват! Не мучьте меня, дяденька!
Мне захотелось сказать ему что-нибудь приятное, подбодрить, но вместо этого из меня вырвался грозный человекотерзательный рык Диониса, сотрясший мои слабые легкие.
– Nocens precator, innocens irascitur! – проревел я в след моряку. – Виновный просит о снисхождении, не виновный возмущается!
Вакханки одобрительно взвизгнули и утащили несчастного прочь.
Каждая метаморфоза вокруг вызывала у Альдонсы Ларенсы радостный смех и аплодисменты, она восторженно смотрела на тиреус, протягивая к нему руку.
– Дай, дай подержать, – шептала она.
А я продолжал махать тиреусом, уже не обращая внимания на рождаемые им чудеса. У меня перед глазами мелькали лишь пятна разных ярких цветов и форм.
Если бы я мог соображать, то оценил бы ситуацию, как явное отклонение от курса, говоря формальным сухим морским языком, как девиацию. Становясь заложником тиреуса, я не замечал, что уже не махаю, а сам болтаюсь подвешенный к нему за руку.
И нет, чтобы плавно, аданте, прекращать вакханалию, переходя к умеренным возлияниям, я не мог угомониться, мне мнилось опять новое превращение, воплощение забытой мечты взойти на одну ступень с Дионисом. По моему мнению, случай стоял ко мне волосатым передом, а не лысым задом (fronte capillata, post est occassio calva).
– Началось, началось, – твердил я.
Но проходи поблизости поэт Эллиот, видимо, переживший некогда похожий неприятный обман, он бы, глядя на меня, не преминул заметить с неприсущим ему при жизни сарказмом:
What we call the begining is often the end.
Ему повезло, что он не шлялся по близости, иначе, при всем уважении и не желании ссориться с хорошим поэтом, на это замечание я бы размозжил ему голову тиреусом.
Я неистовал.
Лишь на миг я замер, чтобы перевести дух и сообщить, что вторая бутылка почти пуста.
– Дай, дай подержать, – тянула руку к жезлу Альдонса Лоренса.
– На, девчушка, только на секундочку, – вручил я палочку, вытряхивая из бутылки последние капли вермута.
– Ах, как мило с вашей стороны, – радостно воскликнула Альдонса Лоренса, принимая жезл, – однако, будьте любезны, подайте мне еще вон те салфетки, а то вы мне забрызгали вином платье.
– Какие проблемы, мэм, – ухмыльнулся я.
В моей голове продолжали петь соловьи, стучали тимпаны и наяривала под гармошку свирель.
Салфетки стояли в вазочке на полке у меня за спиной. Они чем-то напоминали трехпарусник, я потянулся за ним. Что и говорить, я был изрядно пьян, центр тяжести вихлялся во мне туда-сюда, уподобившись своему приятелю шалтай-болтаю.
Но упал я не поэтому.
Три салфетки-паруса перед глазами превращались в знакомый корабль, в ушах закипало море с шумом волн, скрипом снастей и криком чаек.
Корабль, развернувшись носом, шел на меня, как на таран или на абордаж. Он увеличивался в объеме и был уже далеко не игрушечным. Можно было разглядеть, что твориться у него на борту. А там по надраенной палубе был рассыпан крупноголовчатый чеснок, по которому на задних лапках бегали мыши.
Альдонса Лоренса взвизгнула мне в самое ухо.
Я покачнулся на табурете.
Всё дальнейшее происходило с потрясающей медленностью. Я мог наблюдать, как время сначала рассыпается на кашты. И в каждой каште я, выбирая направление, все равно оказываюсь перед кораблем.
Корабль медленно врезался в мой лоб, даже, уместней сказать, въезжал в него с императорским триумфом, а мыши с корабля прыгали мне на голову, исходя мерзким писком, который на диво звучал довольно внятно.
– Аллиум сативум! Помогите! Аллиум сативум! Спасите! – кричали мыши, притом явно дразня меня, так как они и я знали, что allium cativum в переводе с латыни означает «чеснок». Несомненное издевательство.
Не успел я отреагировать на их выходки, как самая крупная мышь с гусарскими усами и в адмиральском кителе, рубанув воздух кривой пиратской саблей, заглянула мне в самые зрачки и мрачно заявила:
– Бамбарбия кергуду! Шутка!
И, показав синий язык, прыгнула на меня.
– Ой-ой-ей-ей! Ой-ей-ей! – причитал я, врезаясь лбом в корабль, получая двойную порцию искр.