Выбор преемника Клавдия
За последние века мир привык к безболезненному, по сути, переходу власти от одного монарха к другому. Однако во времена Римской империи этот процесс больше напоминал смену главы какого-нибудь мафиозного клана. Окольное маневрирование, подковерная возня, а подчас и смертельные броски были обычными уловками для тех, кто решал, кому быть следующим императором.
Несмотря на наличие родного сына, нареченного Британником (в честь провинции, присоединенной Клавдием к империи в ознаменование своих боевых заслуг), император, вероятно, чувствовал, что на мальчике лежит некая тень от скандального поведения его матери Мессалины, казненной в 48 году н. э. за участие в заговоре против своего венценосного супруга. В связи с этим перспективы наследования для Британника стали таять. Это стало лишь ясней, когда приближенные уговорили императора жениться на его племяннице Агриппине и принять ее сына Нерона как своего собственного. Теперь удача отвернулась от Британника окончательно. Его новоявленный сводный брат имел на наследование явно бо́льшие шансы; к тому же ему в этом подыгрывала Агриппина, используя для этой цели свое влияние на мужа через жар супружеского ложа. Однако со временем Клавдий это интриганство раскусил и якобы даже сетовал, что с женами ему не везет, а чаша отцовской любви в нем все-таки колеблется в сторону родного сына, Британника. Опасаясь, что ее усилия могут пойти прахом, Агриппина нанесла упреждающий удар и втихую умертвила императора, представив затем Нерона новым властителем империи. Такой оборот событий устраивал далеко не всех, в особенности тех царедворцев, что сделали ставку на Британника.
Преторианская гвардия
Еще одной политической реальностью, неразрывно связанной с борьбой за пурпурную тогу, было влияние преторианской гвардии. Изначально созданная для охраны старших офицеров в бою, она по мере своего совершенствования стала играть все более значимую роль в выдвижении претендентов на престол. С началом эры императоров преторианская гвардия сделалась элитным подразделением, расквартированным в Риме на постоянной основе. Впервые политической силой она проявила себя через манипуляции Сеяна, командира преторианцев во времена Тиберия. Именно он построил преторианский лагерь и усилил саму гвардию. При нем же в ней появились и «эскадроны смерти», регулярно пускавшиеся в ход для искоренения оппозиции. Однако в итоге неумеренность амбиций обернулась против самого Сеяна: он был обвинен в измене и казнен.
Казалось бы, для венценосцев это должно было стать заделом на века: хочешь править – дружи с преторианцами. Однако преемник Тиберия Калигула этим принципом пренебрег и стал держаться со старшими офицерами заносчиво. Для него это кончилось плохо: вместе со своей семьей он был умерщвлен ими, а из политического забвения гвардия вывела Клавдия, навязав его сенату как кандидата от гвардии. Эту услугу Клавдий щедро оплатил, выдав каждому преторианцу по 15 000 сестерциев (в то время целое состояние). Впоследствии такие «наградные» (а проще говоря, взятки) стали чем-то само собой разумеющимся, и горе тому венценосцу, который забывал вовремя позолотить доброе отношение своих гвардейцев. Начиная с эпохи Клавдия для императоров это сделалось, можно сказать, негласным правилом: правь всей ойкуменой, но держи неизбывный страх перед преторианцами. Так что истинная сила Рима находилась в руках преторианской гвардии и тех, кто мог ею управлять.
Капреи
Тем читателям романа, что еще не имели удовольствия побывать на Капри: настоятельно рекомендую прямо сейчас внести его в свой список. Помимо поистине обворожительных красот (я там однажды проплывал на закате; не забуду смягченного дымкой красноватого солнца, медленно садящегося за отвесные восточные скалы), там находятся еще и невиданной величавости остатки римских дворцов. Долгий подъем по тропе с лихвой вознаграждается их масштабностью, а расположены они возле отвесной стены скал с видом на гладь моря, отделяющего остров от южной части Неаполитанского залива. В последний приезд мне повезло примерно на час оказаться здесь в полном уединении. Я сел вблизи края утеса и погрузился в созерцание. В том состоянии плавного, возвышенного в своей безмятежности спокойствия мне доподлинно раскрылось, почему императоры столько времени проводили именно здесь, в этой обстановке.