– Я заплачу достойно, но лишь за сведения, которые помогут найти нужного мне человека. Ты говоришь, тебе известны имена тех двоих с татуировкой скорпиона?
– Да. Двоих. Один из них – завсегдатай, нынче ходит весь разукрашенный, как фреска. Любо-дорого смотреть.
– Значит, меня интересует другой. У него, насколько я помню, наколка всего одна.
– Так сколько же ты мне дашь за имя?
Катон полез в кошель и вынул десять сестерциев. Персей презрительно хмыкнул:
– Десять? Ты меня обижаешь. Я не продаю своих клиентов меньше чем хотя бы за двадцать.
– Десять даю тебе сейчас. Десять – потом, после того как найду его.
– Давай пятнадцать. А потом уже пять. – Персей ткнул себя в грудь: – У меня, знаешь ли, репутация. И я о ней забочусь. Нельзя допускать мысли, что я фискалю на людей за вшивую мелочовку.
– А за хорошую плату фискалить – совсем другое дело? – Катон хохотнул. – Да уж, репутация действительно достойная… Стало быть, вот тебе пятнадцать. Но имей в виду: если я увижу, что ты водишь меня за нос, то я вернусь за своими деньгами, а заодно и кое-что с тебя взыщу. У меня ведь тоже есть репутация, о которой я забочусь. – В его голосе появились стальные нотки. – Как поняли это те из моих недругов, у кого получилось дожить и в этом убедиться.
– А которые не те? – шмыгнул носом Персей.
– Эти не дожили до того, чтобы понять и раскаяться в своих ошибках.
Воцарилась неловкая пауза, после которой Персей коротко кивнул. Затем дождался, когда Катон пододвинет к нему еще пять монет, и скинул их в стоящий под столом ларец. Его он запер, а ключ с цепочкой надел себе на шею и скрыл под складками туники.
– Так какое, говоришь, имя? – осведомился Катон.
– Марк Приск. Во всяком случае, так он мне представился. Забрел тут ко мне пару месяцев назад, в изрядном подпитии. Кажется, его тогда произвели в центурионы, вот он и праздновал. Хочу, говорит, что-нибудь особенное. Так я его имя и запомнил.
– Марк Приск? Ты уверен?
– Хм. С двадцатью сестерциями, да еще зная твое отношение к плутовству, могу ли я быть не уверен?
– Это верно. – Катон сунул дощечку в суму и спрятал под плащом кошелек. – Если я его разыщу, то будь уверен, оставшиеся монеты ты получишь. Ну а пока о нашем с тобой знакомстве и разговоре никому ни гугу. Ты меня понял?
Время, свободное от уличной мотовни, Катон коротал в своих холодных зловонных комнатах. Выходил он лишь за едой, так как гаснущий свет скрывал наружность, или в какие-нибудь окольные бани, где пар опять же скрадывал черты. В один из таких дней Катон сидел в парной Альпиция, неподалеку от дома Семпрония. Это заведение он посещал уже второй раз после того, как оставил в условленном месте знак для Макрона. С той поры минуло два дня, а потому повторное появление здесь стало бы подозрительным. Однако волосяная поросль на лице и кожаный головной обод, купленный на рынке, оставляли надежду на анонимность. У преторианских гвардейцев в лагере были свои собственные термы, а потому риск, что префекта здесь узнают, сводился к минимуму; да еще и густой пар окутывал, как облако.
Тем утром оставшиеся монеты Катон спрятал под половицей в углу своей смежной каморки, оставив в кошельке лишь мелочовку на дневные расходы (мера вынужденная, так как замков на квартирных дверях не было, лишь крючки изнутри, чтобы обезопасить себя на ночь). Припоминание о своем убогом жилище заставило Катона передернуться. Ночами в комнатах стояла холодрыга, и взятое на рынке одеяльце никак от нее не защищало. Но что еще хуже, в доме кишели тараканы, облюбовавшие себе для жилья в том числе и Катонов тюфяк. И днем, и особенно ночью они сновали по коже настолько вольно, что префект уже перестал от них отряхиваться. В отличие от казарм и лагерей, где обычные звуки – это густой храп и приглушенные разговоры, дом полнился горластым плачем младенцев, руганью и потасовками, вперемешку со стонами и воплями постельных утех. Вся эта неумолчная какофония, а вместе с ней тревожные мысли о Луции и своем собственном аховом положении разбивали вдребезги любой сон. Так что теперь, сморившись в блаженном тепле, Катон прикрыл глаза – и поплыл, поплыл…
– А ну, подъем! Подъем, засоня, – легла ему на плечо сильная влажная рука.
Распахнув глаза, над собой Катон увидел улыбающегося Макрона.
– Ишь ты, откочевал в мир иной, – с ухмылкой сказал центурион. – Я уж убоялся, ты навек там вздумал остаться…
Катон, натирая глаза, сел прямо на мраморной лавке.